Сватовство «госпожи ворчалкиной»

Было бы неверно считать, будто в Москве Дашкова занималась только политикой. Напротив, ее захватили семейные и хозяйственные дела, а затем и участие в издательских проектах. Княгиня похоронила свекровь и задумалась о замужестве дочери. Анастасии исполнилось четырнадцать. Можно было повременить. Но мать твердо взяла курс на поиски жениха. Она хотела пристроить девочку и уже со свободной головой заняться образованием сына.

Пожалованные Екатериной II деньги предназначались Анастасии в приданое, при этом родовых земель дочь не получала. Княгиня писала, что «состояние отца» ей «хотелось целиком передать сыну». Была ли она вправе поступить так? Да, имея указ императрицы об опеке, позволявший распоряжаться имуществом наследников. Но для того чтобы действовать юридически безупречно, Екатерине Романовне следовало выдать Анастасию замуж до совершеннолетия, пока девица не вступила в права и не могла официально требовать выделения своей доли. Эту тонкость обычно не учитывают исследователи, обсуждая «странности» брака юной княжны.

Между тем Дашкова явно торопилась. Ее финансовая расчетливость равнялась политической опрометчивости. На поле управления имуществом княгиня никогда не совершала ошибок. Однако желательно было пристроить дочь за человека своего круга: знатного, богатого, с титулом. Кандидат имелся среди родственников – князь Александр Борисович Куракин, молодой аристократ, десятью годами старше Анастасии, любимый племянник обоих Паниных, масон и интеллектуал, с которым Екатерина Романовна обменивалась книгами, статьями и переводами.

Это было лучшее из возможного. Для свидания с ним Дашкова в июне 1774 г. повезла девушку из Москвы в Петербург. Уже весной произошло чаемое смягчение опалы. Пока новый фаворит Потемкин блокировался с Паниными, княгиня могла посетить двор.

Однако ее смущала внешность Анастасии – дочь росла дурнушкой. А Куракин был одним из самых обаятельных молодых кавалеров Петербурга. «Наш народ так безжалостен, – писала мать жениху 5 мая 1774 г., – так скор судить на основании внешнего вида и манеры, что у меня кружится голова, когда я думаю о приезде в ваш город»{732}. В начале июля княгиня прибыла в столицу и вскоре появилась при дворе. Она несколько раз упомянута в Камер-фурьерском журнале за столом императрицы, причем в максимальном приближении к августейшей подруге{733}. Екатерину Романовну приглашали в узкий круг, но торжества, на которых она отмечена, уже сами по себе указывали на политическую принадлежность княгини – тезоименитство цесаревны Натальи Алексеевны 29 августа и день рождения цесаревича Павла Петровича 20 сентября. Иными словами Дашкову по-прежнему трактовали как члена панинской партии. И возможный брак Анастасии с Куракиным только упрочивал связи в данном кругу.

Однако помолвка не состоялась. Некоторые современные исследователи, ссылаясь на старое мнение П.И. Бартенева, полагают, что и не могла состояться: красавец Куракин не взял бы за себя «горбатенькую» Анастасию{734}. Но в тогдашнем придворном обществе обсуждали совсем другую причину – вопрос о приданом. Еще в 1772 г., когда Дашкова жила в Петербурге и ее отношения с императрицей, казалось, восстановились, Екатерина II написала пьесу «Именины госпожи Ворчалкиной». Гвоздь интриги – попытки главной героини, в которой современники узнавали Дашкову, выдать дочерей (в пьесе их две) замуж, но обойти женихов. «Матери-то не хочется с приданым расставаться, – объяснял один из персонажей. – Она любит дочерей и желает их пристроить, только богатство любит еще больше их». Когда старшая из девушек советует Ворчалкиной оделить сестру по совести, та возражает: «А мы с чем останемся?» И прямо говорит жениху: «Много дать ныне не могу… Я, бедная вдова, принуждена была за пятнадцать лет заплатить какую-то недоимку вместо покойного мужа моего. С мертвых дерут»{735}.

Значит, уже в 1772 г. поднимались первые разговоры о сватовстве двенадцатилетней Анастасии. На подмостках скупость матери до поры до времени расстраивала усилия женихов, пока не нашелся тот, кто пожелал взять невесту даром.

В реальной жизни такого чудака пришлось поискать. Им оказался сорокалетний бригадир Андрей Евдокимович Щербинин, чьи обширные имения располагались в Псковской губернии. Впрочем, слово «даром» не подходит к случаю. Дашкова обещала за дочерью 80 тыс. рублей. Но именно обещала. Денег жених не увидел. Невеста долгие годы тоже.

«Я надеялась, что он даст моей дочери тихую и мирную жизнь, – писала наша героиня. – Она физически развилась неправильно… вследствие чего вряд ли могла рассчитывать, что более молодой и веселый муж станет ее любить и баловать». Более молодой и веселый – это Куракин, настоящий принц. «Конечно, я мечтала о лучшем браке для моей дочери, – признавалась Екатерина Романовна. – …К сожалению, этот брак причинил мне немало огорчений, помимо сплетен и клеветы, которые я могла презирать, твердо сознавая чистоту своих намерений, и будучи уверена в том, что я хорошая мать»{736}. Да, и при дворе, и в московском обществе всласть посудачили о том, как родовитую аристократку выдали замуж за отставного провинциала. Но Екатерина Романовна всегда знала, что делала.

Для начала разберемся с недостатками Анастасии. Ее часто называют «маленькой», «худенькой», «горбатенькой». Сохранились свидетельства людей, знавших госпожу Щербинину, правда, уже в зрелые годы. Относительно горбатости и роста они не оставляют сомнений. Е.Н. Фирсова привела рассказ жительницы Курской губернии Арсеньевой, которую дядя-судья привозил в имение Анастасии Михайловны: «Крепкая дубовая дверь на отмах широко растворилась, и вошла… гренадер-баба… плотная, высокая, волосы черные, глаза черные, лицо мужское». Вскоре оказалось, что эта «немалая особа» вовсе не страшна: «У Настасьи Михайловны были какие-то растерянные глаза, как бы она ими смотрела и не смотрела, видела и не видела… да к тому же еще картавя на р и л, начиная говорить и не кончая, и не совсем к толку суетясь»{737}. Получалось что-то вроде: «Ду-ак», вместо «дурак». И хотя, Щербинина ругала приемную дочь, выходило это почти «мягко».

Сохранилось и описание Анастасии Михайловны, сделанное Кэтрин Уилмот, когда та приехала в Россию в 1805 г.: «Ей за сорок, она жалуется на миллион недугов, но являет собой образец здоровья. Госпожа Щербинина – умная женщина, хорошо знает языки и мастерица тонко польстить собеседнику. Далеко не каждая англичанка может так хорошо выразить свои мысли по-английски, как она… поистине ее учтивость безгранична»{738}. В описании подчеркнуты вкрадчивость, светские манеры, мнимые болезни, но нет ни слова хотя бы о сутулости.

Итак, вместо худенькой, маленькой горбуньи перед нами рослая, картавая и несколько мужиковатая особа. «Совершенная татарка»{739}, как отметит Уолпол – черные волосы, черные глаза. Дочь удалась и в отца, который при первой встрече показался нашей героине «великаном», и в мать, чью мужеподобность часто отмечали современники. При этом она хорошо танцевала, говорила на иностранных языках и держалась как большая барыня.

Что касается Щербинина, то нет исследователя, который не назвал бы брак мезальянсом, забывая при этом размер состояния псковского меланхолика – семь тысяч крепостных{740}. Правда, располагать ими он смог только с 1784 г., когда умер его отец, и Андрей Евдокимович, наконец, получил наследство.

Его род был известен как боярский с XIV в. Отец дослужился до чина генерал-поручика, руководил сооружением пограничной линии от Азовского моря до Днепра через Крымскую степь, за что получил орден Св. Александра Невского. Губернаторствовал на Слободской Украине, управлял Смоленским и Орловским наместничествами, а затем был назначен Воронежским и Харьковским генерал-губернатором. Под Харьковом располагались очень богатые имения родни Щербинина{741}. Когда через город в 1781 г. в экспедицию в Крым проезжал адъюнкт В.Ф. Зуев, он описал дом губернатора как дворец. При этом у Евдокима Алексеевича рыльце было в пушку: Зуева он принял за тайного ревизора, угрожал, хотел посадить в тюрьму «до самой смерти» А потом вдруг велел выдать больше, чем положено, лошадей: «Мы в тебе нужды не имели и не имеем, и зачем ты приехал, Бог те знает, проезжай!»{742}

Дашкова познакомилась со Щербиниными через брата Александра Романовича, у которого имелись общие дела с харьковским губернатором. До поры до времени они даже считались друзьями. Однако позднее Воронцов уверял, что, знай он о готовящемся сговоре, и делу не бывать: «Когда б о сем заблаговременно уведомлен был, то сей свадьбы не существовало… по новым слухам, кои тогда ж носились, о болезнях, особенно головных припадках» Андрея Щербинина. Особенно Воронцова задели слова старого приятеля, «будто сын Ваш принужден был вступить в супружество с племянницею моею по собственному ее хотению и по убеждению сестры моей»{743}.

Трудно поверить, что взрослого мужчину «принудили» жениться «убеждения» будущей тещи. Но со Щербинина станется. В 1788 г. мать и сестра заставили его согласиться с опекой над собой и фактически лишили средств существования{744}. А позднее Анастасия уговорила признать наследниками и дать свою фамилию побочным детям ее брата. Видимо, Андрей Евдокимович готов был подписать что угодно, лишь бы его оставили в покое.

За девять лет до этого наша героиня просчитала выгоду дочери: она дала ей большое денежное приданое, на которое молодые смогли бы жить в ожидании наследства, а муж должен был принести земли. Такой вариант был выгоден и самому Щербинину: пока оставались живы его родители, он ничего не имел, кроме жалованья за бригадирский чин, кстати, весьма солидного. Этот чин находился между полковничьим и генеральским, но редко давался на действительной службе. С ним выходили в отставку полковники (как бы званием выше). Сделаться бригадиром значило обеспечить себя на все оставшиеся годы, недаром в XVIII в. возникло понятие «бригадирствовать» т. е. удалиться в имение и жить припеваючи. В комедии Фонвизина «Бригадир» выведен именно такой персонаж.

Сговаривая дочь за Щербинина, наша героиня, конечно, выдавала Анастасию вне своего круга, но очень выгодно. Расставшись с титулом, девушка приобретала богатство, каким не обладали ни мать, ни брат. А учитывая тихий меланхолический характер жениха, смогла бы им со временем управлять. Но чтобы понять все преимущества подобного брака, нужно было иметь голову тридцатилетней, расчетливой вдовы. В 15 же лет даже дурнушки мечтают о принцах.

И тут Екатерина Романовна проявила волю. Остается только удивляться, что за три года до этих событий императрица точно описала поведение подруги: «Разве я в своем доме не вольна? Разве дети-то не мои? …Ах она мерзавка! …Что в том, противен ли он, нравен ли он ей или нет? Она ведь моя дочь, и будет за тем, за кого я выдать ее хочу».

Так и получилось. Дашкова мыслила «мозгом principess’ы», а Анастасия в тот момент из воли матери «не выступала». Но и состояние девушки передано Екатериной II очень живо: «Она в великом смущении, побледнев и трясясь, шла через комнату, где мы сидели, и не дошед до других дверей, вдруг упала на землю, так что и поддержать никто не успел… Конечно, от печали; вот плоды вашей строгости!»

В 1786 г., когда отношения с дочерью приносили Дашковой только боль, когда стало ясно, что, несмотря на попытки съехаться с мужем, семейного счастья не получится, наша героиня напишет комедию «Тоисиоков», где госпожа Решимова говорит: «Оставь мне определить твой жребий, положись на меня, пусть я за тебя решу»{745}. Страшно подумать: императрица видела развитие событий еще до того, как они произошли, и предостерегала. А Дашкова настаивала на своем, даже когда жизнь доказала ее неправоту. «Пусть я за тебя решу». Княгиня просто не могла поверить, что способна ошибаться.

В 1775 г., накануне свадьбы, Анастасия подписала документ, в котором отказывалась от недвижимого приданого, подтвердив, что получила денежную компенсацию{746}. Не трудно догадаться, что 15-летняя девушка сделала то, чего требовала мать, вряд ли серьезно задумываясь над последствиями. Когда через 35 лет она захотела опровергнуть этот документ, суд ей отказал.

Но была еще одна заминка, связанная с имуществом Анастасии. Мы помним, что, получив от императрицы 60 тыс. рублей, Дашкова часть заняла отцу, сопроводив это событие поучительной сентенцией: «Благодарю небо, что… пользовалась уважением и доверием моего отца, которые были бы для меня драгоценны, даже если бы он не был моим отцом, потому что он был наделен выдающимся и просвещенным умом, а его великодушный и открытый характер был чужд мелочности и надменности»{747}.

Так о мелочности. Сумма отцовского долга, названная княгиней в «Записках», – 23 тыс. рублей. По ее словам, они нужны были, чтобы покрыть казенный долг. Но в переписке с братом Александром 1775 г. фигурирует другая цифра – 16 тыс. рублей, необходимых для покупки железоделательного завода. Деньги были даны Роману Илларионовичу под проценты. Когда Дашкова во второй раз собралась за границу, она попросила вернуть долг, нужный для обеспечения приданого Анастасии. Воронцов сделать этого не мог и предложил, вместо денег, свой московский дом.

14 декабря Дашкова писала брату, что «батюшкина препозиция о Знаменском его дворе» вызвала у нее «удивление»: «На что он мне? Деньги, которые мне государыня пожаловала, есть только одно награждение и хлеб моей дочери, который в моих руках. Если я оные сберегла, то не оттого, что я достаточна (обладаю достатком. – О.Е.) и другие доходы имею, но оттого, что сама не только прихотей, но иногда и нужного лишалась… Настюше этот дом ни на что не нужен… Я мучилась, собирала, а, наконец, все без пользы оставить!» Далее княгиня объясняла брату для передачи отцу, что согласится принять в оплату долга «деревню за 80 рублей за душу» или доверенность на сдачу Знаменского двора внаем при условии, чтобы расходы на починку дома «батюшкины шли». Кроме того, ей необходимы сразу 5 тыс. рублей, которые «легко и по справедливости он в зачет за железо, от купца заняв, мне отдать сможет». И «для лучшей ясности» прилагала счет: «Батюшка изволил взять… 16 000 рублей. Проценту нынешнего году – 960 рублей… Найму с Знаменского дому я надеюсь получить 1550; а как с 13-ти тысяч проценту 780 рублей, то и останется в уплату первый год 770 рублей»{748}.

Нам кажется некоторым преувеличением называть такой подход «щедростью»{749}. Скорее доброй волей: «Я бы желала, чтобы была в состоянии более для батюшки сделать, но по совести и долгу матери истинно не могу». Дашковой удалось, сдавая строение, вернуть собственные деньги с установленными процентами – всего более 17 тыс. рублей.

Если бы замужняя Анастасия получила собственный дом в Москве, она бы стала в определенном смысле независима. Но Дашкова предпочла, чтобы «хлеб дочери» оставался в ее руках. «Этот брак представлял то огромное преимущество, что дочь моя могла оставаться со мной, и я имела возможность оберегать ее молодость, – сказано в мемуарах. – Отец Щербинина охотно согласился отпустить своего сына, тем более что я объявила, что ему не придется делать никаких расходов, так как процентов с капитала моей дочери хватит на содержание их обоих при совместной жизни со мной». Из этих строк следует, что Дашкова приняла на себя все расходы. По словам же отца жениха, она не выплатила приданого «ни на полушку», зато забрала у зятя «домашнее серебро»{750}. «Мы поехали по псковской дороге с тем, чтобы остановиться на некоторое время в великолепном поместье Щербинина… В Спа Щербинин получил целый ряд писем от своих родителей, настойчиво вызывавших его в Россию, и он с грустью расстался с нами. Моя дочь не пожелала последовать за ним и осталась со мной»{751}.

Что же случилось? В России муж не имел права распоряжаться приданым жены. Если они жили вместе, то их объединяли общие расходы, но потребовать всю сумму по закону он не мог. Позднее, удивляясь этому правилу, Кэтрин Уилмот писала домой: «Каждая женщина имеет права на свое состояние совершенно независимо от мужа, а он точно также от своей жены… Если женщине, имеющей большое поместье, случится выйти замуж за бедняка, она все равно считается богатой, в то время как муж может сесть в долговую тюрьму»{752}. Сестре вторила Марта: «Русские женщины полностью и нераздельно владеют своим состоянием, и это дает им совершенно невозможную в Англии свободу»{753}.

Увозя дочь с собой за границу, Екатерина Романовна везла и деньги, нужные молодым. Но контролировала их расходы. Щербинин же не имел права ни на чем настаивать. Проехав Вильну, Варшаву, Берлин и Спа, он понял, что в его жизни мало изменилось: прежде бригадир финансово зависел от родителей, теперь от тещи. Видимо, даже «меланхолический, но кроткий характер» не примирил его с подобным положением. Между старым мужем и властной матерью Анастасия пока привычно выбрала мать.