«Я могу все говорить»

Снова, как десять лет назад, Дашкова попыталась принять участие в большой политической игре и не справилась с ролью. Ей были противопоказаны интриги. И не из-за декларативного прямодушия. (Переписка княгини свидетельствует, что она умела и польстить, и промолчать, где нужно.) А из-за переоценки собственных сил. Начать борьбу, не зная обстановки, едва приехав из путешествия – знак большой уверенности в себе.

Но княгиня всегда поступала так. Если она учила архитекторов Баженова и Кваренги строить, священника служить в храме, актеров играть на сцене, лечила слуг, пускала кровь, никогда прежде не держав ланцета, признавала за собой «музыкальный гений», не получив специального образования, то, что мешало ей давать Екатерине II государственные советы? Только нежелание императрицы их слушать.

В этом умении уверенно судить о «предметах, им не принадлежащих», Дашкова очень напоминала Дидро. Едва княгиня покинула Петербург, в столицу Российской империи прикатил философ. Ни минуты покоя – могла бы сказать Екатерина II. Дидро прибыл, чтобы договориться о публикации своей знаменитой Энциклопедии. Для продолжения издания ему требовались деньги, императрица обещала помощь.

«Мадам, ничего не может быть справедливее; я действительно в Петербурге, – писал философ 24 декабря 1773 г. – На шестидесятом году возраста я проехал восемь или девять тысяч миль, покинув жену, дочь, родственников, друзей, знакомых, чтоб видеть великую государыню, мою благодетельницу»{709}. Кажется, что путешественник едва скинул шубу и сразу взялся за перо: такая захлебывающаяся поспешность, такое оживление сквозит в письме. Между тем парижский знакомый прибыл еще 28 сентября, уже 67 раз встречался с государыней{710}, успел оглядеться при дворе и с величайшей досадой не найти Дашкову – она бы подкрепила его позиции.

Письмо к княгине – Рождественское, хотя философ и не поздравлял Екатерину Романовну с грядущим праздником. Его отношение к религии было известно корреспондентке: «Когда люди осмелились один раз пойти против религиозного рожна, самого ужасного и самого почтенного, остановить их невозможно. Если один раз они взглянули в лицо небесного величества, вероятно, скоро встанут и против земного. Веревка, стягивающая шею человечества, состоит из двух шнурков, из которых нельзя разорвать одного без другого»{711}.

И с такими мыслями вольнолюбивый писатель оказался в патриархальной России, в кабинете Екатерины II. Ему разрешили высказываться с полной откровенностью. «Я могу все говорить, что ни попадет в голову… Положительно уверяю вас, что там нет места лжи, где присутствует философ».

Самообольщение? Далеко не так однозначно. Императрица принимала гостя частным образом, два-три раза в неделю, наедине, выделяя ему три часа после полудня. Помимо этого, как свидетельствует Камер-фурьерский журнал, были и общие встречи за столом, на прогулках, иногда в присутствии другого философа Ф.М. Гримма, который сопроводил в Россию невесту великого князя. Приезд европейской знаменитости сам по себе укреплял реноме Екатерины II, и она, конечно, не прятала писателя от публики.

Во время послеобеденных встреч оба высказывались с предельной свободой. В пылу красноречия гость размахивал руками и, как говорят, однажды даже стукнул Екатерину II по колену. Она жаловалась, что от жестикуляции Дидро у нее болят бока, и даже поставила между собой и собеседником круглый столик{712}. Будь на месте императрицы мужчина, его бы хлопнули по плечу. Но Екатерина в свои 44 года оставалась еще очень привлекательна, что не прошло мимо внимания француза: «Я имею честь сходиться с государыней без всяких церемоний гораздо чаще, чем сам надеялся. Я нашел ее совершенно похожей на тот портрет, в котором вы представили мне ее в Париже – в ней душа Брута и сердце Клеопатры. Велика она на троне, но как частное лицо она вскружила бы головы тысячам».

Мы бы сейчас сказали: ум Цезаря и сердце Клеопатры. Но в те времена, в устах просветителя имя римского диктатора могло прозвучать только как хула. Вспомним дашковский перевод «Фарсалии». Екатерина II, некогда поднявшаяся против тирании, уподоблялась Бруту. Но Брут – убийца. А Клеопатра – блудница. Итак, комплимент приобретал обидный смысл.

Между тем у Дидро не было причин распалять воображение. В частной жизни императрица держала себя с простотой и скромностью сельской барыни. Она садилась на диван с работой в руках, а гость помещался напротив нее в кресле и витийствовал… по бумаге. Перед каждой встречей просветитель готовил своего рода конспекты, которые сохранились и позволяют судить о круге затронутых тем{713}. Образование, веротерпимость, законодательство, престолонаследие, Уложенная комиссия, перевороты, разводы, азартные игры, возможность переноса столицы в Москву…

Для освещения такого множества вопросов Дидро предоставлялось время на подготовку. «Сказать ли вам правду? – спрашивал корреспондент Дашкову. – Три очаровательных часа через каждые три дня слишком много дают мне досугов, и я обязан спасением от скуки занятиям». Он признавался, что старается учиться, попав в новый для себя мир, задает вопросы, пытается отделаться от предубеждений – «выбрасывать из мозга всякую ложь, занесенную туда».

Но не на все вопросы можно получить прямой ответ. Философ, безусловно, знал, что княгиня не по своей воле не спешит навстречу к нему в Петербург, и обходил этот сюжет в письмах. Он даже пытался оказать ей услугу: «Ваше имя часто произносилось в наших разговорах; и если я напоминал о нем, меня всегда слушали с удовольствием». Значит, Екатерина о подруге не заговаривала, а когда слышала, то благосклонно улыбалась. Здесь бы философу и понять, что тема скользкая. Вероятно, так и произошло, ведь он не решился поехать в Москву, ссылаясь на нездоровье: «Несчастная машина, расстроенная утомительным путешествием, окутанная от холода шубой в пятьдесят фунтов веса, иззябшая, истасканная и дрожащая, скорчившаяся в половину своего размера, – истинно жалкая машина не позволяет мне видеть вас».

Отказ от поездки, впрочем, не помешал философу уговаривать императрицу переселиться в Москву. Екатерина слушала без возражений. Немудрено, что в определенный момент Дидро почувствовал себя в праве давать советы. И совершил ошибку.

«Я долго с ним беседовала, – рассказывала Екатерина II в 1787 г. французскому послу графу Луи де Сегюру, – но более из любопытства, чем с пользою… Однако так как я больше слушала его, чем говорила, то со стороны он показался бы строгим наставником, а я – скромной его ученицею. Он, кажется, сам уверился в этом, потому что, заметив, наконец, что в государстве не приступают к преобразованиям по его советам, он с чувством обиженной гордости выразил мне свое удивление. Тогда я ему откровенно сказала: “Г. Дидро… Вы трудитесь на бумаге, которая все терпит… между тем как я… на шкурах своих подданных, которые чрезвычайно чувствительны и щекотливы”. Я уверена, что после этого я ему показалась жалка, а ум мой – узким и обыкновенным. Он стал говорить со мною только о литературе, и политика была изгнана из наших бесед»{714}.

Что же задело императрицу? Дидро, как и многие европейские мыслители того времени, считал, что преобразовать Россию гораздо проще, чем, например, Францию{715}. Старая монархия с давними традициями нуждалась в крайне осторожном отношении. Что же до северных варваров, то их страна подобна чистому листу, она создана Петром Великим из хаоса, у нее еще нет ни истории, ни устоев. Екатерина II знала, как сильно заблуждается собеседник. Блестящие идеи Дидро слабо сопрягались с реальностью. «Если бы я ему поверила, то пришлось бы… уничтожить законодательство, правительство, политику, финансы, и заменить их несбыточными химерами».

Беседы с императрицей, как разговоры философа с Дашковой, не обошли вопроса о крепостном праве. Дидро советовал немедленно дать крестьянам личную свободу. Земля же пусть останется у дворян. Но в таком случае и помещики, и хлебопашцы посчитали бы себя ограбленными. Одни лишались рабочих рук, другие наделов. Из такой реформы вышло бы только общее возмущение. Много позднее Николай I прокомментировал идею просветителя: «Моя бабка была умнее всех этих краснобаев… Они советовали освободить крестьян без наделов, это – безумие»{716}.

Сама Екатерина II сказала Дидро почти то же самое: «Вашими высокими идеями хорошо наполнять книги, действовать же по ним плохо… Составляя планы, вы забываете различие наших положений». Бумага «гладка, мягка и не представляет затруднений ни воображению, ни перу». Дидро обиделся: «Идеи, перенесенные из Парижа в Петербург, принимают совершенно другой цвет».

Сердечность и простота приема создали у философа иллюзию, будто он может говорить с Екатериной II о самых щекотливых вещах – например, о наследнике. Вопрос болезненный. А если вспомнить череду заговоров – бестактный. Своего рода политическое хлопанье императрицы по коленке. Среди прочих эпистол Дидро представил государыне записку с советами о том, как следует предотвращать государственные перевороты. Святая простота! Ведь уже почти 12 лет императрица успешно справлялась с этой задачей, и сама могла читать лекции по данному вопросу.

Но политическое настроение в Петербурге философ уловил верно. «В головах ваших подданных происходит какое-то брожение, – писал он Екатерине II. – …В характере русских заключается какой-то след панического ужаса, и это, очевидно, результат длинного ряда переворотов и продолжительного деспотизма. Они всегда как будто ожидают землетрясения, будто сомневаются в том, прочна ли земля у них под ногами»{717}. Такая проницательность делает философу честь.

Причиной поминутно ожидаемого «землетрясения» Дидро счел нервозную обстановку, связанную с правами великого князя. 3 декабря 1773 г. он подал Екатерине записку о воспитании ее сына, при этом давая самую лестную характеристику «проницательности, разносторонним способностям, мягкости сердца и глубине ума» Павла. «Пусть сын ваш присутствует во время обсуждения дел в разных административных коллегиях… в течение двух-трех лет, пока не ознакомится близко с различными задачами… Это послужит хорошей школой для государя его возраста»{718}. Затем великого князя предстояло направить в путешествие по России, чтобы лучше узнать страну. При юноше должен находиться специальный чиновник, который указывал бы «ему на людей несчастных», побуждая просить за них. Такое поведение позволит цесаревичу приобрести симпатии народа[42]. После возвращения из поездки наследник «мог бы, наконец, сесть рядом со своей августейшей матерью». В смягченной и обтекаемой форме речь снова заходила о соправительстве{719}.

Могла ли Екатерина II поверить, что Дидро говорит сам от себя, а не артикулирует идеи ее противников из панинской партии? В этом контексте дружеские отношения философа с Дашковой только вызывали дополнительные подозрения. Сторонники Павла добивались участия великого князя в Совете. Синхронное предложение Дидро допустить наследника в качестве «слушателя» в административные учреждения должно было подкрепить просьбу цесаревича. Но императрица отвечала сыну весьма твердо: «Я не считаю уместным ваше поступление в Совет, вы должны терпеливо ожидать, пока я решу иначе»{720}.

Предложения Дидро оказались не просто «легкомысленны и глупы», как риторически восклицал сам философ. Передав их императрице, гость как бы расписался в поддержке враждебной партии. И сразу Екатерина II дала ему почувствовать «разницу положений». 3 декабря помечена записка Дидро, а на следующий день, 4 декабря, императрица направила Г.А. Потемкину письмо, вызывая его с театра военных действий. Эта связь неслучайна. Обдумав рассуждения гостя, государыня только утвердилась в мысли, что окружена сторонниками сына. Даже финансово зависимый от нее просветитель не видел иной перспективы, кроме передачи власти наследнику, и говорил об этом как о деле решенном.

Дидро предстояло разочароваться. Не только политика была заменена в беседах на литературу. Сами встречи стали реже и короче. А в начале января 1774 г. в Петербург прибыл Потемкин. Последние аудиенции для Дидро совпали со временем первых, весьма бурных объяснений с Григорием Александровичем.

Знал ли философ, что разговорам с ним предпочитают совсем иные рандеву? Во всяком случае, он понял, что, получив требуемую сумму на дальнейшее издание «Энциклопедии», ему не стоит больше утомлять сильных мира сего. «Почему же вы не останетесь там, где вам теперь хорошо, скажете вы, – писал он Дашковой 23 января, – или почему не ехать в Москву, где я могу предложить вам отдых, круг людей, с которыми вы можете говорить откровенно? Потому, мадам, что я глуп, и потому что ваша мудрость, моя и всего мира состоит в неспособности управлять ходом обстоятельств»{721}.

В этом признании сквозит досада: «Я собираюсь уехать из Петербурга, если мои услуги на что-нибудь годятся Парижу». Еще больше досады в комментарии на «Наказ», который Дидро написал на обратной дороге из России. «Русская императрица, несомненно, является деспотом… Если она желает отказаться от деспотизма, пусть отказ этот будет сделан формально… Во всякой стране верховная власть должна быть ограниченной, и притом ограниченной наипрочнейше. Труднее, нежели создать законы, и даже хорошие законы, обезопасить эти законы от всяких посягательств со стороны властителя». Мысль, объединяющая Дидро и с Паниным, и с Дашковой. Но не с Екатериной II. «Критиковать легко, – заметит она, познакомившись с этим текстом. – Делать трудно»{722}.