«Лишила милости»

Светлейший князь и по окончании дипломатической партии с Англией не позволил себе откровенно показать Дашковой, как глубоко она заблуждалась насчет своего реального положения. А вот княгиня постфактум кое о чем догадалась. Есть сведения, что весной 1784 г. она предприняла попытку повредить Потемкину в глазах августейшей подруги.

«Княгиня Дашкова, бывшая в милости и доверенности у императрицы, довела до сведения ее, через сына своего, бывшего при князе дежурным полковником, о разных неустройствах в войске, – писал адъютант Потемкина Л.Н. Энгельгардт, – что слабым его управлением вкралась чума в Херсонскую губернию, что выписанные им итальянцы и другие иностранцы, для населения там пустопорожних земель, за неприуготовлением им жилищ и всего нужного, почти все померли, что раздача земель была без всякого порядка… Императрица не совсем поверила доносу на светлейшего князя и через особых верных ей людей тайно узнала, что неприятели ложно обнесли уважаемого ею светлейшего князя… лишила милости княгиню Дашкову, отставила ее от звания директора Академии»{832}.

Есть мнение, что «особенные верные люди», через которых Екатерина II узнала, что Потемкина «ложно обнесли», – это П.С. Паллас и его ученик В.Ф. Зуев{833}. Последний, по инициативе учителя, в 1781–1782 гг. ездил в экспедицию по Южной России и Причерноморью, видел своими глазами подготовку к присоединению Крыма и многое мог поведать. Позднее в Академии оба подверглись гонениям со стороны Дашковой.

Рассказ Энгельгардта содержит важные ошибки. Он указывает, что к жалобам Дашковой присоединился фаворит Ланской, во что трудно поверить, зная их взаимную неприязнь. Преемником княгини по Академии назван Домашнев, бывший ее предшественником… Тем не менее слова Энгельгардта интересны, поскольку передают слухи, ходившие среди близких сотрудников Потемкина, разговоры его адъютантов, секретарей, управляющих. В этом кругу молодой Дашков воспринимался недоброжелательно, из-за «благосклонности», которую на первых порах ему оказывал светлейший князь.

Однако следует обратить внимание, что именно с весны 1784 г. отношения Григория Александровича и княгини теряют налет близости. Ее письма, прежде длинные, полные просьб и заверений в дружбе, становятся короткими записками: «Будьте добры, князь, разрешите моему сыну приехать… ко дню св. Екатерины»{834}. А где же: «Вы не можете усомниться в искренности и горячей дружбе, кою я вам посвятила»?

Чтобы ответить на этот вопрос, следует обратиться к Камер-фурьерскому журналу. 1783 г. – пиковый в карьере нашей героини. Она не только стала директором Академии наук, но и постоянно на первых ролях участвовала в придворной жизни. Ее близость к императрице была настолько велика, что на малых эрмитажных собраниях имя княгини указывали первым в списке гостей{835}.

Наконец, во время путешествия Екатерины II во Фридрихсгам для встречи со шведским кузеном Густавом III Дашкова – единственная дама, которую взяли с собой. Ее старый знакомый, брат короля герцог Карл Зюдерманландский через шведского посла в Петербурге барона Нолькена предложил княгине орден «Заслуги». Прежний сторонник тесного союза со Швецией – Панин – был уже не у дел, и северные соседи попытались найти ему замену в лице Дашковой. Та дальновидно отклонила пожалование, считая, что оно обяжет ее действовать в пользу шведского короля. И, добавим, вызовет недовольство Екатерины II. Вместо ордена, княгиня получила другой знак высочайшего внимания – кольцо с портретом Густава III в обрамлении крупных бриллиантов. По словам Дашковой, из-за них перстень выглядел «уродливо», поэтому в Петербурге камни были вынуты и заменены жемчужинами. Возможно, эта история и породила слух, будто наша героиня выковыривала бриллианты из пожалованных ей наград. Тогда же, 9 июля 1783 г., Дашкова была избрана почетным членом Шведской королевской академии наук.

Влияние княгини было на пике. Через Потемкина она выхлопотала для брата Александра орден Святого Владимира{836}, пристроила адъютантом в свите светлейшего своего племянника Д.П. Бутурлина{837} – еще одного хорошо образованного молодого бездельника, впоследствии известного скабрезной сатирой на императрицу. К весне 1784 г. Дашкова начала не просто сознавать, а опробовать свою силу.

Между тем начало 1784 г. – кризисный момент. Еще могла начаться война с Турцией из-за Крыма. Великий князь Павел заявил в беседе с матерью, что европейские державы, особенно Франция, Пруссия и Швеция, не станут спокойно смотреть на завоевание полуострова и усиление России на Черном море{838}. Он говорил не только от себя лично, за его спиной стояла партия сторонников. После дружного возмущения соседних дворов ждали смены царствующей особы в России. Генерал Петр Панин написал для наследника Манифест о вступлении на престол{839}.

И тут Дашкова подоспела со своими разоблачениями в адрес Потемкина. Что заставило княгиню действовать против светлейшего князя? Возможно, это была «маленькая месть» за полуторагодовую интригу. Но еще вероятнее, что княгиня озвучила позицию своего брата Александра Воронцова. Владимирский крест не мог примирить того с первенством Потемкина. Воронцов предпринимал попытки действовать как самостоятельный политик. Именно его группировка неустанно распространяла слухи о «неустройствах в войске» и «слабом управлении» светлейшего князя. Годами Александр Романович носился с идеей подчинить светлейшего князя Румянцеву. Весной 1784 г. старый фельдмаршал, поддержанный Воронцовым и Завадовским, потребовал инструкций на случай разрыва с Турцией{840}. Такой документ превратил бы его в главнокомандующего, а Потемкина – в подчиненного.

Чтобы добиться своего, следовало представить императрице обоснованные свидетельства нерадения Григория Александровича. Это легче было сделать через Павла Михайловича – лицо, близкое к Потемкину, очевидца присоединения Крыма.

Молодой князь Дашков снимал планы Чуфут-Кале, Мангупа, Ашмалы. Часть пути вместе с ним проделал французский путешественник герцог Караман, составивший для своего правительства весьма подробные «Записки». Караман вполне объективно оценил и уровень русской армии, и ее готовность к будущей войне, и хозяйственные приготовления на юге. Поскольку Караман и Дашков ездили вместе, Павел видел то же, что и француз{841}. Мог ли он «обнести» Потемкина – дело совести. Достоверно известно одно: Павел лишился покровительства светлейшего и перешел под опеку Румянцева.

Императрица крайне болезненно относилась к выпадам против Потемкина, считая, что тот «дает упор» «властолюбию» придворных{842}. Участие Павла Михайловича в интригах родни показало его таким же неблагодарным и «перемечливым», как мать. 2 февраля 1784 г. Григорий Александрович получил чин фельдмаршала (что уравнивало его с Румянцевым), официально стал президентом Военной коллегии и генерал-губернатором вновь присоединенных земель. Дашкова осталась в должности, но ее придворная близость к Екатерине II пошла на убыль. В начале мая княгиня получила отпуск, чтобы провести его вместе с приехавшей из Ирландии подругой Кэтрин Гамильтон. В течение четырех месяцев дамы посещали имения княгини в Московской, Калужской, Смоленской и Могилевской губерниях, и только в сентябре вернулись в Петербург{843}. Длительный отпуск – форма опалы. Именно он и заставил Энгельгардта думать, будто Дашкову сняли с управления Академией наук.