«Эта проклятая страна»: Америка

Интересы Ротшильдов в Испании не только способствовали установлению новых связей с Кубой, Филиппинами и Мексикой. Скорее случайно, чем намеренно, они также привели их к учреждению постоянного агентства в стране, которой суждено было стать главной силой по ту сторону Атлантики: в Соединенных Штатах. Однако, несмотря на феноменальный экономический потенциал и бешеный темп развития после 1820 г., Америка — лучше сказать об этом с самого начала — стала для Ротшильдов крепким орешком, с которым они так и не справились.

Причины неудачи ранее не объяснялись. Конечно, Америка находилась далеко, а методы ведения дел там отличались от Европы — «довольно резко и странно», как считали представители Лондонского дома, чей отклик Диккенс увековечил в «Мартине Чезлвите». Но то же самое, пожалуй, можно было сказать и о Бразилии, с которой у Ротшильдов наладились прочные отношения. Считалось, что, задолго до того, как на сцену вышли Ротшильды, американский рынок прочно «застолбили за собой» Бэринги, а позже в Америке появились собственные, доморощенные банкиры, такие как, например, Дж. П. Морган, который в конечном счете затмил Ротшильдов не только в США, но и во всем мире. Однако такое объяснение также будет неполным: в XIX в. Ротшильды во многих случаях доказали, что у них хватит финансовой мощи для того, чтобы вытеснить даже самых мощных конкурентов из тех сфер, куда они хотели проникнуть. Вот почему их неудача с Америкой нуждается в более подробном объяснении.

На самом деле ответ отчасти заключается в особенностях американской демократии. Как мы уже видели, Ротшильды первое место отводили операциям с государственными финансами и редко вели коммерцию в какой-либо стране, не ссужая одновременно деньги ее правительству. Однако в США такой способ не срабатывал. Федеральная система означала, что финансовые потребности центрального правительства были строго ограничены, в то время как некоторые отдельные штаты на протяжении всего XIX в. оказывались в числе наименее надежных кредиторов. Вторым и, в конечном счете, более серьезным препятствием стало традиционное для Америки подозрительное отношение к крупным банкам. В своих международных операциях Ротшильды в целом стремились к тому, чтобы обзавестись надежными партнерами на местах; такими партнерами часто становились центральные или государственные банки вроде Английского банка или Банка Франции. В Испании такую роль играл Банк Сан-Фернандо. Однако в Соединенных Штатах учредить такой банк на долгосрочной основе оказалось невозможно с политической точки зрения. Первый Банк Соединенных Штатов (БСШ), основанный Александром Гамильтоном в 1791 г., прекратил свое существование через двадцать лет, когда конгресс, в котором тогда заправляло республиканское большинство, отказался продлить его права на том основании, что это противоречит конституции. Второй БСШ, основанный в 1816 г. с капиталом в 25 млн долларов, стал центром мощной политической кампании против «власти денег» и в последующие годы обвинялся в дефляционном давлении. Хотя банк со штаб-квартирой в Филадельфии выиграл дело, открытое по иску штата Мэриленд, он пал жертвой президента-популиста Эндрю Джексона, усмотревшего неплохие предвыборные перспективы в нападках на «чудовище», которое он отождествлял со своим соперником, Генри Клеем. Так, в 1832 г. Джексон наложил вето на внесенный президентом БСШ Николасом Бидлом законопроект о продлении лицензии банка (за четыре года до истечения срока предыдущей лицензии). Джексон заявил: «Банк пытается убить меня, но я убью его». Несмотря на попытки Бидла вызвать в отместку финансовую панику, верх одержал «Старый Гикори» (прозвище Джексона). В 1836 г. банк лишился государственного статуса, и ему пришлось получать лицензию штата Пенсильвания. Чутье подсказывало Ротшильдам, что дело нужно иметь с БСШ; однако нападки Джексона роковым образом подорвали положение банка. Следует добавить, что американская традиционная подозрительность по отношению к крупным банкам сочеталась с подозрительностью по отношению к иностранным, особенно еврейским, банкирским домам. Стоило Ротшильдам выйти на американскую сцену, как Макнатт, губернатор штата Миссисипи, принялся поносить «барона Ротшильда» за то, что «в его жилах течет кровь Иуды и Шейлока, и он… соединил в себе черты обоих своих соплеменников».

Ротшильды заинтересовались Соединенными Штатами в начале 1830-х гг., когда появилась возможность организовать выплату миллиона фунтов стерлингов, суммы, которую Франция должна была перевести казначейству в Вашингтоне. Этот удачный ход привел к тому, что Ротшильды сменили Бэрингов в роли лондонских агентов федерального правительства. В то же время Натан и Джеймс проявили интерес к американским государственным займам и коммерческому финансированию. Стремительно рос экспорт американских хлопка и табака в Европу; к середине 1830-х гг. Лондонский и Парижский дома Ротшильдов отводили довольно много времени операциям с векселями, возникшими благодаря такой торговле. Они переводили значительные суммы целому ряду американских банков, особенно банку «Дж. Л. и С. И. Джозеф» (J. L. And S. I. Joseph). Во время американского финансового кризиса 1836–1837 гг. этот банк, как и все остальные банки, с которыми вели дела Ротшильды, столкнулся с серьезными трудностями; именно тогда Ротшильдам пришлось подумать о перспективах своего участия в делах США — и, самое главное, о природе своего представительства за океаном.

«Назначение» Огаста Белмонта (сменившего Шёнберга) на роль агента Ротшильдов в Нью-Йорке произошло по чистой случайности. 15-летний Белмонт поступил во Франкфуртский дом учеником и сделал там стремительную карьеру. Каждый день он вставал в 5 утра, чтобы усовершенствовать французский, английский и арифметику. В 1834 г. он в качестве секретаря одного из партнеров посетил Париж, Неаполь и Рим; а в 1837 г. решено было послать его на ту сторону Атлантики. Однако, вопреки сообщению в газете «Альгемайне цайтунг дес юдентумс», Ротшильды явно не собирались сделать Белмонта нью-йоркским агентом банка. Он получил приказ всесторонне оценить тамошний финансовый кризис — «дать нам знать, что происходит, чтобы мы решили, что делать», — и затем проследовать в Гавану. Такой маршрут доказывает, что, с точки зрения Джеймса, главный интерес для семьи представляла Куба. Как он выразился, если не считать существующих обязательств примерно на 100 тысяч ф. ст., «Испания получает оттуда все свои доходы… и это одно из самых выгодных деловых предприятий». Более того, к концу апреля Джеймсу и его племянникам удалось сократить свои обязательства в США всего до 9 тысяч ф. ст., причем этот остаток Джеймс готов был списать. Конечно, возможность учреждения дома Ротшильдов в Нью-Йорке не сбрасывалась со счетов: Джеймс признавал потенциал американского рынка и был убежден, что какие-то операции можно уберечь от «кораблекрушения», вызванного банковским кризисом; но он, судя по всему, считал, что такая задача Белмонту не по силам. Предполагалось, что его поездка будет краткосрочной; более того, не возникало даже вопроса о том, чтобы Белмонт возглавил отделение в Гаване. На самом деле Джеймс хотел другого: чтобы в Америку поехал кто-то из Ротшильдов.

Но кто? Споры в семье высвечивают основную проблему, которой суждено было еще много лет влиять на политику Ротшильдов по отношению к США: туда не хотел ехать никто из них. Доказательством служат тщетные попытки Джеймса убедить племянников взять эту миссию на себя. Энтони, по его словам, «давно намекал, что хотел бы поехать в Америку… и с радостью воспользуется такой возможностью»: «Настоятельно рекомендую ему так и поступить не откладывая. У нас столько интересов в этой стране и в Гаване, что одному из нас следует незамедлительно туда отправиться. Однако я не считаю, что поехать должен ты, милый Ансельм. Пусть лучше поедет Энтони. Я прекрасно понимаю, что такую поездку не назовешь приятной, но делами надо заниматься, а ты, милый Ансельм, поехать не можешь, во-первых, потому, что мой брат Амшель плохо себя чувствует и следующим летом не сможет остаться во Франкфурте с братом Карлом. Последний также хочет поехать на воды… и, в-третьих, ты человек женатый, в то время как Энтони — холостяк, поэтому я не вижу никаких причин, почему бы Энтони не поехать туда вместо тебя. Кроме того, здесь у меня нет никого, кто говорил бы по-английски… По-моему, в Америке можно будет заработать много денег. Американские государственные ценные бумаги, которые можно продать в Лондоне, в Америке можно купить буквально за гроши, так как ни один банкирский дом не пользуется там доверием, и… можно получить весьма неплохую прибыль… Как только ты прибудешь в Америку, отправляй Белмонта вперед себя в Гавану… Короче говоря, милый племянник, призываю тебя очень тщательно все обдумать, но, что бы ты ни решил, главное — приступай к делу безотлагательно».

По неясным причинам это предложение было заброшено или отклонено — возможно, из-за возражений матери Энтони. Однако через месяц — и через полторы недели после того, как Белмонт доплыл до Нью-Йорка, — Джеймс предпринял новую попытку. «Не думаете ли вы, — немного неискренне спрашивал он племянников, — что Белмонту следует перебраться из Америки в Гавану, так как наши интересы в Америке больше не имеют такого значения? Здесь у меня никого нет, и если вы так пожелаете, я поеду в Америку, а Белмонт тогда может ехать в Гавану, так как поездка в Америку — не слишком важное дело. Это детская игра». Если он собирался своими словами раззадорить племянников, его уловка почти сработала, судя по следующему письму Джеймса: «…милый Нат, ты спрашиваешь, что я имел в виду, написав, что, будь я моложе, я поехал бы в Гавану, — и не пытаюсь ли я таким образом послать тебе тонкий намек. Вынужден поэтому откровенно тебе признаться, каковы мои соображения в связи с данным вопросом. Я бы наверняка сам поехал в Гавану… Лично для меня это была бы поездка, в которую я отправился бы с радостью. Однако, если бы туда пожелал поехать кто-то из моих племянников, я бы всеми силами и всей своей любовью противился такому замыслу и не допустил бы этого, так как [Гавана] слишком далека и слишком опасна из-за жары, и более того, она не настолько важна для наших дел, чтобы подвергаться таким опасностям».

Конечно, таким образом Джеймс просто хотел умаслить племянника. Далее он переходил к главному. «Зато Америка — дело совершенно другое, так как путешествие туда не опаснее поездки из Кале в Дувр, и можно заранее просчитать, сколько дней займет путешествие. Однако вот о чем я хочу тебя спросить. Хотим мы участвовать в деловых проектах американского правительства или нет? Если ты ответишь „нет“, тогда и я скажу, что никому не нужно туда ехать, так как мы не способны покрыть убытки, понесенные Джозефом и Филлипсом, — и никто ничего там не может поделать. Если же, однако, [ты ответишь „да“], в таком случае я скажу: необходимо ближе взглянуть на место, чтобы понять, можно ли вести там дела и как к ним приступить… Между нами, почему бы Энтони не съездить туда? Если же мы решим, что подобное путешествие будет для нас полезным и выгодным, возможно, к нему присоединится Ансельм? Если, боже упаси… Ханна не одобрит поездки, мы не станем даже думать о ней, но трудно возлагать доверие всецело на людей посторонних… Я вовсе не против того, чтобы учредить компанию для ведения дел в Америке, но можно ли осуществить такой замысел, то есть открыть там представительство и нанять агентов, которые на самом деле ни за что не будут отвечать? Разве там не отдадут предпочтение уже известным, почтенным банкирским домам, и разве те, кто согласится к нам присоединиться, не захочет снять все сливки, хотя мы могли бы поступить так же, оставляя себе лучшие куски?»

Ротшильды так и не ответили удовлетворительно на эти вопросы. Несмотря на заверения Джеймса, что они должны будут пробыть в Америке «от трех месяцев до полугода», ни Нат, ни Энтони, ни Майер не поехали в Нью-Йорк. И хотя через несколько лет сыновья Джеймса, Альфонс и Соломон, приезжали в США, они там не задержались. Главное препятствие заключалось в том, что, хотя именно Джеймс больше всех ратовал за ведение дел с Америкой, почти всеми операциями с США занимались его племянники: Великобритания всегда закупала больше американских хлопка и табака, чем Франция. Следовательно, Джеймсу приходилось считаться с мнением племянников, лучше знакомых с американским рынком, пусть даже ему и казалось, что они упускают выгодную возможность. Как он часто признавался, «Америка больше подходит Англии, чем Франции» (такой дисбаланс между Лондонским и Парижским домами также дал повод для постоянных трений из-за распределения прибылей — и убытков).

В результате все решения, призванные определять суть их представительства в Америке до конца столетия, принимались человеком, который находился на месте. Несмотря на неоднократные приказы Джеймса, Белмонт на Кубу не поехал. Вместо того, к сильному, однако бесплодному раздражению хозяев, он приобрел контору по адресу: Уолл-стрит, 78 и объявил об учреждении компании «Огаст Белмонт и К?», вознамерившись стать американским агентом Ротшильдов. Судя по всему, Джеймс был в ярости, когда писал: «Мы получили письмо от Белмонта, но мне не хватило выдержки его прочесть… Он глупый юнец… кроме того, мы еще не так отчаянно хотим заняться новыми проектами и предпочли бы разобраться с прежними делами, чтобы не было необходимости никому ехать в Америку. Таким было, и остается, наше мнение относительно нашей зависимости от такого мошенника, как Белмонт. Вместо того чтобы ехать в Филадельфию и брать 300 тысяч франков у Коэна, он говорит: „Я останусь в Нью-Йорке“. Такого осла надо держать на коротком поводке».

Тем не менее Джеймс понимал, что у него есть только один выход: ответить. В сентябре между Джеймсом и Белмонтом завязалась регулярная переписка. Когда Белмонт попросил предоставить ему право учитывать векселя (предположительно, на имя Ротшильдов), Джеймс не смог ему отказать: «Он каждый день пишет, что хочет получить полномочия на учет векселей, что я прекрасно понимаю, и он совершенно прав. Сказавши: „А“, надобно сказать и „Б“ [любимый оборот Джеймса], хотя это всегда опасно». Через месяц решено было увеличить Белмонту жалованье до 500 долларов; жалованье платили совместно Лондонский и Парижский дома. К 1840-м гг. Белмонт имел право получать в Лондонском доме льготный кредит до 10 тысяч ф. ст. Прося об увеличении размера кредита, Белмонт пригрозил, что в противном случае начнет проводить операции для других банков.

Ротшильды так и не простили Белмонта за то, что тот взял на себя столь важную инициативу, и не переставали считать его ненадежным (их отношение не улучшилось после того, как он в 1841 г. дрался на дуэли, а позже обратился в христианство, очевидно ради продвижения по общественной лестнице). «Сегодня мы получили письма от Белмонта, — писал Энтони в августе 1838 г., — которые ужасно нас пугают. Неужели ему хватает безумия даже думать о том, что он собирается сделать? <…> Я не против того, чтобы поехать туда самому… если вы считаете, что мое присутствие там будет полезным, я поеду, а Ансельм может приехать сюда… По-моему, нельзя без спроса делать то, что делает он». Через два месяца Джеймс обвинил Белмонта в том, что тот натравливает друг на друга Лондонский и Парижский дома, отдавая предпочтение «сегодня… Английскому дому, а завтра — Парижскому». «Я думаю, что Белмонт — большой осел, — объявил Нат в 1840 г. — Он так легкомысленно относится к делам, что совсем не нравится мне как агент». Он «так искалечен, что не может покинуть Нью-Йорк, и вообще нам не везет во всем, чем бы он ни занимался». Джеймс соглашался с ним: «Я не слишком доверяю этому типу Белмонту, — замечал он, — потому что… он действует лишь в своих интересах». Предпринимались отчаянные попытки заменить Белмонта или по крайней мере лучше контролировать его. Так, узнав, что Белмонт собирался покончить с собой, Ансельм предложил послать в Америку еще одного агента. Наверное, именно с этой целью в 1839 г. в Нью-Йорк отправили Лайонела Давидсона. «Он кажется умным, смышленым малым, — сообщал Нат, намекая на выгодное сравнение с Белмонтом, — и отлично справится, если вам удастся держать его в подчинении». Последняя фраза многое объясняет в отношении Ротшильдов к их агентам. Однако решено было отправить Давидсона дальше, в Мексику и на американский Запад, в то время как Ганау, отправленный в 1843 г., поехал в Новый Орлеан. Белмонт по-прежнему находился в Нью-Йорке и вскоре начал политическую карьеру, которая привела его на командные посты в Демократической партии.

Таким образом, дискуссия о представительстве в Америке выявила существенный конфликт интересов между Лондонским и Парижским домами и определила пределы власти Джеймса над племянниками. Почти не приходится сомневаться в том, кто был прав: отказавшись учредить в Нью-Йорке Дом Ротшильдов, английские Ротшильды совершили, должно быть, единственную величайшую стратегическую ошибку в истории банка. С другой стороны, нетрудно понять, почему они колебались. Даже ограниченное участие в американском рынке, символически осуществлявшееся через Белмонта, на чью роль агента Ротшильды согласились скрепя сердце, дорого им обошлось. И вряд ли Энтони или Нату на месте Белмонта удалось избежать грядущей катастрофы.

До того как Белмонт прибыл в Нью-Йорк, Ротшильдам представилась соблазнительная возможность занять еще одну нишу, освобожденную Александром Бэрингом. Банк Соединенных Штатов поручил банку Бэрингов роль своего европейского агента; но в 1836–1837 гг. их отношения испортились, и Ротшильды поспешили предложить свои услуги. Бидл вынашивал честолюбивые планы, в том числе «дело с гарантией в два миллиона фунтов стерлингов для предоставления ссуд на товары и ценные бумаги», а также план квазимонополии на экспорт хлопка. Джеймсу подобные предложения казались финансовым аналогом брака, совершенного на небесах: он с воодушевлением говорил, что им придется иметь дело с «богатейшими людьми в Америке», «не менее солидными», чем Банк Франции. Он сразу же начал представлять, как «завалит американский рынок» своей испанской ртутью, «и через полгода мы станем хозяевами рынка».

Сначала сотрудничество с БСШ шло неплохо. Ротшильды получали крупные пакеты облигаций, выпускаемых американскими штатами, представленными не только Нью-Йорком, но и более новыми образованиями — Индианой, Алабамой, Миссури и даже Мичиганом, недавно принятым в союз. Кроме того, они получили доли в многочисленных новых банках и компании по строительству канала. Однако в сентябре 1839 г. Джеймс и его племянники начали понимать, почему Бэринги в свое время отказались иметь дело с

БСШ. Лишившись привилегий и государственных операций, БСШ стал чрезвычайно уязвимым; когда в Америке случился неурожай хлопка, оказалось, что его средства исчерпаны, поскольку капитал вкладывался в многочисленные долгосрочные рискованные предприятия. Руководство БСШ рассчитывало на продажу высокодоходных облигаций, краткосрочных векселей (простых векселей, подлежащих оплате через полгода) и иностранных тратт. Чтобы получить деньги от Ротшильдов, Сэмьюел Джаудон, представитель БСШ в Европе, предупреждал, что ему, возможно, не удастся оплатить свои векселя. С тревогой осознав, что ему предоставили ссуды на сумму почти в 300 тысяч ф. ст. — «под ценные бумаги, от которых будет крайне трудно избавиться», — Джеймс и племянники поняли, что у них остается один выход: выручить Джаудона. Они нехотя согласились принять векселя БСШ стоимостью в 5,5 млн франков (220 тысяч ф. ст.), выписанные на банк Оттингера, хотя и надеялись переложить ответственность на других инвесторов, продав долговые обязательства БСШ. Джеймс был против; он считал, что, если БСШ разорится, пострадает репутация Ротшильдов. Лайонел считал, что дядя тревожится напрасно: «Всякий знает, под какое обеспечение выпущены эти долговые обязательства, и если по ним не заплатят, мы не виноваты. Считаю величайшим на свете безумием давать какую бы то ни было моральную гарантию, что выплаты по ценным бумагам, которые должны приносить от 10 до 20 процентов годовых, будут производиться пунктуально… покупатели воспользовались выгодной возможностью, понимая, что подвергаются некоторому риску… [Даже] если допустить самый мрачный исход… я по-прежнему придерживаюсь мнения, что мы неплохо вышли из грязного дела и должны радоваться тому, что мы так легко вернули свои деньги».

Письмо раскрывает определенную безжалостность, которую, как можно догадываться, одобрил бы его отец. Более того, как напомнил Нат, именно Джеймс первым побуждал их участвовать в делах БСШ: «Вы, кажется, забыли, что именно Парижский дом акцептовал векселя на 5 млн 500 тысяч франков [от Джаудона] вопреки нашим письмам и пожеланиям; вы также забываете, что именно Парижский дом, а не мы, поощрял Белмонта вести дела в таком объеме, а теперь, после того, как мы пытаемся [сделать] все, что в наших силах, чтобы вернуть свои деньги, выпустив ликвидные ценные бумаги… вы пишете, что, приняв такую же долю долговых обязательств, вы рискуете потерять доброе имя в том случае, если они не будут возмещены».

Ничто не способно лучше проиллюстрировать конфликт интересов и отношения к американскому вопросу — конфликт, который тянулся весь следующий год.

Однако пессимизм Джеймса оправдался: в октябре 1839 г. БСШ приостановил платежи, а в 1841 г. наконец потерпел крах. Его разорение совпало с чередой дефолтов штатов, в том числе тех, чьи облигации Джаудон передал Ротшильдам в качестве обеспечения. В кильватере такого фиаско, обременившего Лондонский и Парижский дома большим количеством безнадежных долгов, Ротшильды с радостью вернули Бэрингам должность банкиров федерального правительства. «Можете передать своему правительству, — по слухам, говорил Джеймс представителям министерства финансов США, — что вы виделись с человеком, стоящим во главе европейских финансов, и что он сказал вам: вы не можете занять даже доллара, даже единственного доллара». После неудачного опыта с БСШ Джеймс выразил пожелание «никогда не иметь дела с Америкой». В будущем, решил он, если только федеральное правительство не согласится «выступать гарантом всех штатов и производить выплаты через нас», а также учредить официально поддержанный центральный банк, он предпочитает отойти в сторону. Племянники охотно поддержали его точку зрения. В 1842 г. Энтони призывал братьев продавать «Нью-Йорк и все [американские] бумаги, по которым выплачивают проценты»: «Можете быть уверены, то же самое повторится со всеми штатами… ни один не заплатит процентов… поэтому послушайте моего совета: постараемся извлечь из них что можно… с теми же, от которых не удастся избавиться, придется смириться, и все же… послушайте моего совета. Давайте избавимся от этой проклятой страны — насколько это возможно, с прибылью. Это самая проклятая и самая отвратительная страна в мире — и мы должны отделаться от нее и от этого отвратительного Белмонта…»

Конечно, разрыв был не таким резким: одновременно с ликвидацией жалких остатков займа БСШ Ротшильды возобновили операции с американскими хлопком и табаком (отсюда необходимость послать Ганау в Новый Орлеан). В 1848 г. Ротшильды снова обсуждали возможность послать в Соединенные Штаты кого-то из членов семьи. Тем не менее шрамы, оставшиеся после операции с БСШ, пожалуй, лучше всего объясняют, почему в дальнейшем Ротшильды относились к американской экономике с таким недоверием.