Дипломатия банкиров

Письма Ротшильдов демонстрируют размер и пределы их системы средств сообщения в бурное время, начавшееся после июля 1830 г. В Париже у Джеймса почти не осталось политических связей. «Со мной постоянно советуются обо всем», — писал Джеймс Натану в 1831 г., и такое положение, по большому счету, не изменилось: как последний признавался графине Нессельроде, он в самом деле почти ежедневно виделся с королем, его министрами и послами великих держав. И Натан, судя по всему, располагал доступом к видным членам правительства, особенно к дипломату Фредерику Лэму, а также к таким ключевым фигурам в Лондоне, как Талейран, Эстерхази и Бюлов. Вместе с тем не приходится сомневаться, что влияние его стало не таким значительным, как при тори. В Вене Соломон по-прежнему имел прямой доступ к Меттерниху и показывал ему копии писем от своих братьев, если в них содержалась важная дипломатическая информация. По сравнению с ними Франкфуртский и Неаполитанский дома находились вне пределов властного «круга». Влияние в других важных столицах — Санкт-Петербурге и Берлине, а также в Брюсселе и Гааге — было ограничено возможностями тамошних агентов, например Гассера в России и Рихтенбергера в Бельгии, а также — иногда — личными визитами.

Первый дипломатический вопрос, который обсуждался посредством сети Ротшильдов в 1830 г., касался того, признают ли великие державы Луи-Филиппа королем или начнут интервенцию против нового режима. 31 июля Джеймс писал Натану: «Надеюсь от всей души, что наше правительство не будет вмешиваться, ибо, если они вмешаются, начнется общая война». Через две недели Лайонел подытожил доводы в пользу признания Луи-Филиппа: «Только одно совершенно необходимо… чтобы короля немедленно признали, если этого не произойдет в ближайшем будущем, трудно сказать, чем все закончится… До тех пор, пока короля не признают, соседние провинции всегда могут пожелать примкнуть к этому правительству… что также вызовет беспорядки… Франция желает только одного: мира, она ничего не хочет от других стран и понимает, что ей нужно возделывать собственные ресурсы, чтобы стать одной из величайших держав… в настоящее время во Франции 1,5 млн человек, помимо регулярной армии, состоят в Национальной гвардии, все вооружены и подготовлены к службе… какой смысл… другим державам думать о нападении на эту страну?.. Дядя Джеймс сегодня был у короля в составе группы, которая пришла засвидетельствовать ему свое почтение; король всячески заверял его в стремлении к миру и в своих добрых пожеланиях, а также выразил надежду, что все окончится наилучшим образом».

Слова Луи-Филиппа, сказанные Джеймсу на той встрече — «Мои самые горячие пожелания сосредоточены на мире в Европе, и я надеюсь, что все страны возобновят прежние дружеские отношения с Францией», — были в свой срок переданы Меттерниху через австрийского посла Аппоньи.

Однако признание Луи-Филиппа не предотвратило революционные вспышки, как надеялся Лайонел. Начиная с того, как Париж узнал о «полномасштабной революции», которая охватила Брюссель 25 августа, замаячила новая перспектива: расползание революции за пределами Франции грозило войной между Францией и одной или несколькими консервативными державами (Пруссией, Россией и Австрией), а может быть, даже с Англией. Такой сценарий казался куда правдоподобнее, чем возможность прямой иностранной интервенции во Францию, по двум причинам. Во-первых, другие страны в 1814–1815 гг. заключили с Бельгией не только мирные договоры. Все они считали Бельгию сферой своих стратегических интересов. Во-вторых, весьма вероятно, что иностранная интервенция в Бельгии или в любом другом месте, где началась революция, подвинула бы французский режим влево — в силу исторической связи между республиканством и революционным интернационализмом. Не только Меттерних вспоминал 1790-е гг., когда Франция сочетала внутреннюю «анархию» с резкой военной экспансией.

Узнав о восстании в Бельгии, Джеймс тут же поспешил договориться о встрече французского министра иностранных дел Моле с послом Пруссии — в надежде избежать военной конфронтации между двумя великими державами. Кроме того, он просил Натана противостоять спонсированию Великобританией интервенции от имени короля Голландии, придя к выводу (вместе с Ханной и Лайонелом) о практической, а может быть, и принципиальной оправданности требования Бельгией независимости. В то же время, боясь, что «революционная зараза» перекинется на Неаполь и Испанию (как было в 1820-х гг.), Джеймс передал завуалированное предупреждение Луи-Филиппа Меттерниху, что «он против революционеров во всех странах, насколько позволяет ему положение конституционного монарха, но… вынужден демонстрировать некоторое почтение к либеральным устремлениям»; поэтому королю Неаполя необходимо «пойти на некоторые уступки в общих интересах страны и в соответствии с современными прогрессивными идеями». Через несколько дней Моле сказал Джеймсу, что Франция должна готовиться воевать, если Францию «окружит большое количество [прусских и австрийских] войск». Страх «общей войны» выражали и некоторые иностранные дипломаты, в том числе Лэм, который намекал на возможность британского вмешательства.

Все испытали облегчение, когда, после переговоров Талейрана и Абердина, весь «бельгийский вопрос» свелся к арбитражу представителями великих держав в Лондоне. Однако еще до того, как было достигнуто перемирие между Бельгией и Нидерландами, пришла новость, что в Варшаве вспыхнуло восстание против власти Российской империи. Более того, вполне возможно, именно это событие в основном и предотвратило войну из-за Бельгии, так как до восстания царь был готов послать войска из Польши в поддержку Голландии. То, что русской армии понадобилось время с февраля по октябрь 1831 г. на подавление польского восстания, возможно, стало главной причиной того, что не вспыхнула общая война. Но в то время распространение революции на восток, казалось, лишь увеличивает возможность международного конфликта. Продолжительные дискуссии о размерах нового государства Бельгии, его нейтрального статуса и выборе короля лишь усиливали неуверенность всю первую половину 1831 г. Ротшильды снова передавали предложения и контрпредложения из Парижа в Лондон[97]. Затем последовали известия о мятежах в Италии: не в Неаполе, как боялись ранее, а в герцогствах Модена и Парма (февраль 1831 г.) и в Папской провинции (март).

С марта 1831 по март 1832 г. наблюдалась целая серия «вспышек», когда казалось, что вот-вот начнется война с участием нескольких великих держав, и в каждом случае Ротшильды неустанно трудились, чтобы ослабить напряжение. Первый кризис был чреват возможностью не только австрийской интервенции в Папскую провинцию, но и действий Франции в поддержку революционеров. Джеймс и Соломон принимали самое деятельное участие в словесной войне, которая, как и следовало ожидать, началась между Парижем и Веной. В конечном счете Австрия все же вмешалась, не только в Модене (что молчаливо приняла Франция), но также и в Болонье, в ответ на призыв Григория XVI. После долгих переговоров начались действия, непосредственно угрожавшие войной со стороны Франции. Первым об этом снова сообщил Джеймс. Наверное, именно в тот период европейские страны ближе всего подошли к общей войне; и именно тогда и британская, и французская фондовые биржи достигли низшей точки. Здесь очевидность участия Ротшильдов в межправительственной коммуникации особенно сильна, поскольку Джеймс приложил руку к составлению решающей французской ноты Австрии, в которой содержался призыв к международному арбитражу (по бельгийскому образцу)[98]. К середине апреля Джеймс был уверен, что «кризис в Италии закончился», а англо-французское единство поможет избежать войны из-за Бельгии.

Второй точкой воспламенения можно считать август 1831 г. — снова из-за Бельгии. Несколько месяцев все пребывали в неуверенности из-за того, изберут ли королем Леопольда Саксен-Кобургского. Ситуация усугублялась продолжительными сражениями в Польше и новостями о репрессиях Австрии по отношению к итальянским либералам. На таком фоне голландское вторжение в Бельгию снова приблизило угрозу общей войны. Но великим державам и в тот раз удалось отойти от края пропасти. Ни Пруссия, ни Россия не поддержали Голландию, а британское правительство — после весьма жестких переговоров — одобрило решение Франции послать в Бельгию экспедиционный корпус, при условии, что он будет выведен, как только оттуда вытеснят голландцев. Только в октябре угроза войны из-за Бельгии постепенно ослабела; хотя даже подписание 15 ноября Бельгией так называемых «24 статей» далеко не было тем прорывом, на какой все надеялись, поскольку Пруссия, Австрия и Россия тянули с подписанием договора до мая 1832 г., а король Нидерландов по-прежнему воздерживался от подписания.

В третий раз угроза войны замаячила в феврале 1832 г. после новых беспорядков в Папской провинции. Туда вновь вошли австрийские войска, и вновь французы выразили желание участвовать. Более того, на сей раз французские войска в самом деле были посланы оккупировать Анкону, что было, по мнению Джеймса, «серьезной ошибкой». Впрочем, третий кризис оказался не таким серьезным, как первый и второй, что подтвердила слабая реакция рынков. Реальной угрозы разрыва между Парижем и Веной так и не возникло. Последняя угроза войны в послереволюционный период наступила осенью 1832 г., когда Франция снова настаивала на военной интервенции, чтобы вынудить Нидерланды принять «24 статьи». Даже когда Великобритания согласилась действовать совместно против Нидерландов, все боялись реакции России и Пруссии. Лондонская конференция в мае 1832 г. стала временной мерой, поскольку бельгийцы, в нарушение «24 статей», по-прежнему оставались в Люксембурге (за исключением крепости) и Лимбурге (за исключением Маастрихта). И все же с помощью Лондонской конференции удалось сохранить мир в Европе вплоть до окончательного международного урегулирования в 1839 г.

В течение этих кризисных периодов письма Ротшильдов служили каналом, по которому быстрее всего могли обмениваться новостями короли, министры и дипломаты. Однако эти письма также позволяли Ротшильдам доводить собственные взгляды до сведения не только друг друга, но и политических фигур, которым рассылались переведенные копии. Лейтмотивом комментариев братьев было их сознание потенциально взрывного взаимодействия между международной и внутренней политикой. Особенно отчетливо это ощущалось в Париже, где угроза войны была неотделима от угрозы радикализации французской внутренней политики. «Все правительство здесь, во Франции, за мир, — предупреждал Джеймс 29 сентября 1830 г., — но, если им будут слишком угрожать, король говорит, что он больше не будет хозяином в собственном доме, и народ не хочет, чтобы ему угрожали, как малым детям». Джеймс постоянно опасался, что, если другие великие державы поведут себя слишком агрессивно, подавляя революцию в Бельгии или в других местах, к власти во Франции придут более воинственные политики. Трудность состояла в том, что даже те министры, кому они с Лайонелом оказывали ограниченную поддержку, иногда обязаны были успокаивать общественное мнение, выражаясь в нарочито воинственной манере; отсюда неоднократные заверения Джеймса, что подобные высказывания предназначены лишь «для внутреннего потребления», а за границей их не следует понимать буквально. В ноябре 1830 г., когда министром иностранных дел в новом кабинете Лаффита был назначен Себастьяни, Джеймс тут же поспешил увидеться с ним. Более того, послание, которое он сумел передать в Лондон и Вену, было примерно таким же, как послание короля за несколько недель до того: «Если они ищут предлога для того, чтобы развязать против нас войну, мы готовы, но предпримем все возможные усилия, чтобы этого не произошло». Впрочем, Джеймс оптимистично заключал, что, «по всей вероятности, сохранится мир». Если Россия не решит вмешаться на стороне Голландии, Франция передаст бельгийцам, «что они не должны сбрасывать со счетов Оранский дом и что они не смогут рассчитывать на нашу поддержку, если поведут себя глупо». Трудность, по признанию Джеймса, состояла в том, что правительство одновременно «просило призвать 80 тысяч солдат и утверждало, что „мы все за мир“… В здешнем военном ведомстве такая степень рвения и деятельности, что кажется, что они собираются начать войну через две недели. Наши газеты с пеной у рта призывают к войне, и вчера весь мир подумал, что война вот-вот разразится». Тем не менее он по-прежнему считал, что Лаффит «за мир, и он лишь призывает к мобилизации, чтобы быть в состоянии защищать мир». Разговоры о войне предназначены единственно для того, чтобы «чем-то занять обывателей». Именно по этой причине Джеймс посоветовал Банку Франции предотвратить банкротство Лаффита в начале 1831 г.; он был убежден, что смена правительства во Франции усилит угрозу войны. Весь январь он убеждал братьев в мирных намерениях французского правительства, несмотря на все более лихорадочные настроения в Париже.

Однако вскоре Джеймс вынужден был признать растущую склонность к войне из-за Бельгии даже в самом правительстве. Аппетиты министров лишь усилились, когда до Парижа дошла весть о революциях в Модене и Парме. Джеймс отреагировал незамедлительно. По его словам, он сказал Луи-Филиппу: «Вас подталкивают к войне, хотя у вас нет [территориальных] интересов в Бельгии… разумно ли французам занимать такую гордую позу? А теперь вы хотите, чтобы мы пошли дальше и объявили войну иностранцам? Ваше величество, вас обманывают. Ваши министры утратили доверие народа. Вам следует назначить Перье, и все, в том числе имущие слои населения, его поддержат, и это продемонстрирует, что вы настроены серьезно».

Лаффит, как он писал брату, склоняется к «полной анархии»: «Сегодня утром я побывал у Лаффита, и он сказал мне: „Если Франция не объявит войну Австрии, тогда через три недели король больше не будет королем и лишится головы“. Я спросил, как может он давать такие дурные советы королю, на что он ответил, что король с ним больше не советуется. Короче говоря, Лаффит видит положение уже проигранным… Завтра я попрошу аудиенции у короля; может быть, я пойду к нему даже сегодня».

Похоже, что «разговор Джеймса с королем возымел желаемое действие»: всего через неделю после него Лаффит подал в отставку.

Таким образом, выказанная Джеймсом поддержка Перье неотделима от предположения о том, что он хотел мира; по той же причине Джеймс понимал, что он сумеет удержаться на своем месте, только если другие великие державы также пойдут на уступки. Вот какую стратегию он связывал с надеждой на стабилизацию во Франции. В характерном для него письме, предназначенном для просмотра Меттернихом, Джеймс уверял Соломона, что Австрия «поддержит» Перье, поскольку этот французский политик — наименее вероятный сторонник войны: «Пойми, милый Соломон… что, если в должность вступит мой друг Перье, его правительство получит поддержку, ибо 32 миллиона человек, которые устраивают революцию, представляют опасность для всех стран. „Кроме того, — сказал мне Перье, — если народ хочет что-то сделать для короля, пусть попробуют отщипнуть для Франции кусочек Бельгии: это в самом деле укрепит положение короля, хотя он на том и не настаивает“. <…> Уверяю тебя, когда Перье окажется в седле, вопрос о том, будет война или нет… зависит от [других] держав… Я говорю всему миру, что великие державы хотят лишь мира… Мы еще не знаем, что будет, но в Перье я уверен: если начнется война, он потеряет и недвижимость, и фабрики; вот почему я верю в мир… Если мы будем уверены в мире за границей, у нас будет мир дома».

«Перье, — уверял он Натана, — ниспосланная нам удача… потому что он будет сохранять мир — по крайней мере, я на это надеюсь». Они с Лайонелом даже пришли к выводу, что, «если придет Перье, он поставит одним из условий, чтобы не обращать внимания на вмешательство Австрии в итальянские дела». Как только подтвердили назначение Перье, Джеймс повторил просьбу о поддержке Австрии: «Нашему правительству нужен мир; они хотят сделать все, что в их власти, для поддержания мира. [Но,] если великие державы хотят сохранения мира, им придется укрепить „правительство мира“ и позволить ему продемонстрировать [публике], что у великих держав нет намерения нападать на Францию. Сейчас будет весьма кстати, если и Россия, и Австрия издадут декларацию, что они не примут участия в игре и не нападут на Францию; такой шаг успокоит население, потому что здесь твердо верят: как только Россия разрешит свои проблемы в Польше, она обратит свое внимание на Францию… Я пошел к королю и указал ему, что все мое состояние и моя семья находятся во Франции; следовательно, я бы и думать не смел вводить его в заблуждение и не стал убаюкивать его словами о том, что иностранные державы хотят мира, если на деле они планируют войну — кроме того, к чьей выгоде была бы такая уловка? <…> Если выберут Перье, повысится их кредит доверия и все улучшится… Итак, теперь все зависит от иностранных держав, и тебе придется предпринять все усилия в этом направлении, ибо, если нам не удастся сохранить мир, ни одной великой державе не удастся сохранить свой кредит».

Через пять дней он «настоятельно просил» Соломона продолжить «докучать» Меттерниху «вопросом о важности укрепления здешнего правительства и… сохранения мира, который столь необходим Европе, поскольку один лишь князь обладает властью поддержать его». «Все зависит от того, будет война или мир, — писал Лайонел 31 марта. — Наше прав-во за мир, но его должны поддержать другие страны; оно должно быть поддержано другими державами и не должно идти против общественного мнения, иначе оно очень усилит оппозицию, что затем немедленно принесет нам войну».

Все-таки даже назначение Перье не до конца успокоило Джеймса, который волновался в связи с французской агрессией, особенно после того, как стало известно, что Австрия намеревается вторгнуться в Папскую область, независимо от того, кого назначат премьер-министром в Париже. События в Италии, Бельгии и Польше периодически угрожали поколебать либеральные настроения в Париже. В таком случае у правительства оставался бы единственный выход: подать в отставку. По замечанию Лайонела, летом 1831 г. приводили даже экономический довод в пользу более агрессивной политики: «Во Франции… слишком много молодых мужчин, оставшихся без работы и без денег; для того, чтобы избавиться от них, необходима война, верность партии также сильна… если войны не будет, мы вскоре увидим, как прогонят нынешнего короля». Луи-Филипп как будто разделял такую точку зрения, и Джеймс с опаской наблюдал за тем, как шатается кресло под Перье. В начале августа, когда Перье подал в отставку, Джеймс предсказывал «войну в течение четырех дней», если на смену Перье придет «ультралибе-ральный» премьер-министр. Не в последний раз Перье выжил в политическом смысле, предприняв ограниченные военные действия против Голландии с молчаливого одобрения других великих держав.

Тот же самый сценарий более или менее повторился в январе и феврале 1832 г. Сначала Джеймс предупреждал, что Перье подаст в отставку, если Францию не удовлетворят окончательные условия бельгийского урегулирования. Затем, в ответ на возвращение австрийской армии в Папскую область, Перье направил в Анкону войска. Даже после смерти Перье все развивалось по тому же шаблону. Поскольку Сульту в октябре 1832 г. не терпелось бросить армию против голландцев, Джеймс хотел заручиться поддержкой Великобритании, которая грозила бы интервенцией. Он предупреждал Натана: «Если, Боже упаси, здешнее правительство не удержится, мы получим республиканскую администрацию, и тогда я ожидаю весьма мрачных событий. Вот почему все теперь зависит от бельгийской проблемы. Если Англия решит не поддерживать Францию, у нас здесь будет очень плохо, потому что мир настроен против доктринеров».

Во внутренней и внешней политике Великобритании прослеживались сходные тенденции. Там никогда не упускали из виду пусть и отдаленную возможность того, что правительство тори вернется к традициям Питта и бросит войска против революционной Франции. С другой стороны, в 1830 г., когда к власти пришли виги, Джеймс сразу же представил себе такой же тревожный сценарий: если члены нового правительства окажутся «радикалами», тогда «нашему кабинету министров придется быть более либеральным, следовательно, разрешить бельгийскую проблему будет еще труднее, а Англия, возможно, решит заключить союз с Францией, и тогда мы окажемся в состоянии войны со всей остальной Европой». «Теперь все зависит от Англии, — писал Джеймс Натану в январе 1831 г., когда шли поиски подходящего бельгийского короля. — Иностранные державы ни за что не объявят нам войну, если нашим союзником будет Англия… Теперь ты понимаешь, милый Натан, как важно тебе сохранять постоянную бдительность, ведь будет война или нет, зависит от того, выгоден ли Англии бельгийский вопрос». Однако друзей Натана, тори, доводы Джеймса не убедили, тем более что он всеми силами поддерживал Перье. Вскоре после начала дебатов в связи с избирательной реформой Натан написал Джеймсу: «Херрис говорит, что Пиля наверняка попросят войти в состав правительства, что Веллингтон станет министром иностранных дел… Он убежден: если только Франция не пойдет на уступки, британская армия пойдет в Германию… Будет неплохо, если ты передашь королю, чтобы он оставался в стороне и не шутил с Англией, потому что она не из тех, с кем можно шутить… Англия не верит в твоих министров: им не нужно ничего, кроме революций, в которых помогает старый Лафайет и я не знаю кто еще. Твоему королю и его министрам нужно лишь показать, что они не хотят войны: они не должны менять тон со дня на день. Ступай к королю и передай ему, что к власти придут Пиль, Палмерстон и Веллингтон».

Такой предупредительный выстрел довольно убедительно подтверждает последующий переход Ротшильдов из лагеря тори в лагерь вигов. Позиция вигов, изложенная Натаном 18 марта, казалась Джеймсу куда более близкой по духу: «Если Франция не сохранит спокойствие, а развяжет войну против остальных трех великих держав, мы примкнем к трем державам, но если другие три великие державы развяжут войну с Францией, мы примкнем к Франции». Таким образом, опасения Джеймса, что избирательная реформа в Великобритании не пройдет и к власти вернутся тори, была больше связана с международным положением, чем с его поддержкой самого закона, так как «министерство Веллингтона без колебаний объявит войну Франции». Как заметил Лайонел в июне 1831 г., замешательство относительно политики Великобритании плохо влияло на возможность бельгийского урегулирования, потому что «король Голландии все время рассчитывает на перемены в правительстве». Четыре месяца спустя Джеймс повторил почти то же самое: «Все внимательно следят за прохождением вашего закона, потому что все считают, что, если кабинет министров подаст в отставку, у нас начнется война». Когда Россия колебалась относительно ратификации «24 статей», Лайонел задавался вопросом: «Что Россия способна сделать одна[?], все зависит от закона об избирательной реформе… если он пройдет и нынешнее правительство удержится у власти, Англии и Франции хватит сил, чтобы вызвать трепет других великих держав».

Письмо проливает свет на решение Натана не поддерживать Веллингтона в мае 1832 г., когда тот неожиданно вернулся к власти. Натан не просто боялся «беспорядков» внутри страны в том случае, если у власти останется правительство, выступавшее против избирательной реформы. Дело было еще и в том, что «иностранные посланники» — он приводил в пример Талейрана, Вейссенберга и Бюлова — выражают «большую тревогу, как бы короля Голландии не склонили ожидать от нового кабинета… поддержки, которая приведет к войне». Его анализ ситуации оправдался полгода спустя, когда Джеймс, Лайонел и Энтони в целом радовались известию об общей победе вигов на выборах, считая такой результат «лучшей гарантией мира в Европе» и стабильности французского правительства. Перед окончанием бельгийского кризиса, когда в последний раз возникла опасность русской интервенции, Натан в письме к Джеймсу отметил степень и характер своей «смены курса»: «Напиши брату Соломону, чтобы он передал Меттерниху: он не должен позволять России обманом втягивать себя в войну, так как Поццо [посол России в Париже] заодно с королем, и его приняли не очень хорошо, и они с Ливеном [посол России в Лондоне] интригуют, стараясь вынудить Австрию и Пруссию объявить войну. Однако у меня есть сведения из надежного источника [предположительно от Бюлова], что Пруссия воевать не станет и что они совершают большую ошибку, потому что Англия и Франция совместно могут сделать очень многое. Мы сохраним мир, войны не будет… Напиши Соломону, что Нойманн [австрийский посол] сейчас проводит с Поццо много времени и считает наше правительство слабым. Он на семь восьмых ошибается, и теперь Поццо приняли не очень хорошо. Король пригласил его в Брайтон, и он сидел в шести местах от короля. Король спросил его, сколько времени он здесь пробудет. Он ответил: „Шесть недель“; и теперь мы знаем, что Россия хочет войны, и эти люди дурачат Меттерниха. Поццо и эти люди выставляют себя на посмешище; они не понимают Англию, поэтому попроси нашего доброго брата Соломона передать князю Меттерниху, чтобы тот не позволял России водить себя за нос. Поццо здесь просто для того, чтобы шпионить, и я убежден, что Англия сильнее, чем она была во времена Веллингтона. Итак, мой милый брат, не позволяй никому себя обманывать. Если Англия и Франция будут держаться вместе, их никто не тронет. Так и передай брату Соломону».

И в Вене, несмотря на отсутствие революционной угрозы, велась внутриполитическая борьба, которая имела важные международные последствия: борьба между поборниками и противниками иностранной интервенции. В начале октября 1830 г., когда Соломон вернулся в Вену, ему было поручено «убедить князя Меттерниха в том, как важно сейчас поддерживать мир», поскольку «вопрос мира или войны всецело зависит» от него. То было небольшое преувеличение, так как Австрия имела ограниченное влияние на «бельгийский вопрос». Зато Россия, а также, возможно, Пруссия, скорее всего, пошли бы в наступление, если бы Вена подала им пример, — таким было последствие Карлсбадского соглашения от августа 1830 г., в котором еще раз подтвердили контрреволюционные намерения Священного союза. Что касается Италии, Меттерних выражался недвусмысленно. В ноябре 1830 г. он сказал Соломону, что готов «послать войска… чтобы утихомирить страну», и, как мы видели, он так и поступил по отношению как к Модене, так и к Болонье. До апреля 1831 г. Соломон почти ничего не мог предпринимать, кроме пересылки сведений о намерениях Австрии в Париж (сама по себе важная услуга, так как его письма к Джеймсу прибывали на целых три дня раньше, чем официальные депеши Аппоньи). Однако, когда Россия попросила помочь ей в Польше, Соломону удалось проявить настоящее влияние; он предупредил соперника Меттерниха князя Коловрата, который «с необычайной решительностью» высказался против оказания такой помощи. Уже в июле он с уверенностью сообщал братьям: «Строго между нами, Австрия не вступит в войну, не хочет войны и делает все возможное, чтобы избежать войны… Я убежден, что, даже если бы Англия и Франция объявили войну… России, для Австрии не было бы никакой разницы, мы бы сохранили… нейтралитет»[99].

Даже в те периоды, когда Соломон уезжал из Вены, он продолжал убеждать Меттерниха не участвовать в войне. В марте 1832 г. он писал Меттерниху из Парижа длинные и экспансивные письма, в которых умолял канцлера не принимать слишком близко к сердцу решение Перье послать войска в Анкону. В ноябре, когда французские войска высадились в Антверпене, Кюбек жаловался, что «князь Меттерних — настоящий маятник, он раскачивается туда-сюда между Татищевым [послом России в Вене] и войной, а также между Соломоном Ротшильдом и миром».