Стены Иерихона

Последствия ближневосточного кризиса показали, насколько благотворной для Ротшильдов могла стать международная напряженность — при условии, что рост военных расходов не приводит к объявлению войны. Конечно, в 1830-е гг. Ротшильды постоянно пользовались своей финансовой мощью для сохранения мира. С одной стороны, когда великие державы были полностью ограничены в своей внешней политике, поток новых займов мелел и пересыхал. С другой стороны, когда они приступали к политике перевооружения, как в начале 1840-х гг., это не обязательно наносило ущерб интересам Ротшильдов.

Падение Тьера почти сразу же высветило новые возможности для Джеймса. Рост расходов на вооружение — наследие Тьера — и особенно новая дорогостоящая система укреплений вокруг Парижа привели к необходимости нового крупного займа, который правительство маршала Сульта и сделало в 1841 г. У Ротшильдов имелись все основания не любить проект фортификации: если не считать подпитывания воинственных настроений по всей Европе, проект угрожал снизить стоимость виллы Соломона в Сюрене, который находился вблизи планируемой линии укреплений. Тем не менее Ротшильды, не колеблясь, откликнулись на просьбу правительства. Судя по всему, Джеймс был недоволен количеством и эмиссионной ценой облигаций, предложенными новым министром финансов Теодором Юманом, еще одним бывшим банкиром, который решил пойти в политику, и человеком, которого Джеймс в узком кругу называл «негодяем» и «мерзавцем». Более того, переговоры балансировали на такой узкой грани, которая смущала даже Джеймса. Когда Юман попросил его о встрече в Париже, Джеймс наотрез отказался сократить визит к Соломону в Бадгастайн и Вену. Он не раз откровенно признавался, что охотно уступит заем другим, если ему не предложат условия получше. Но, по правде говоря, он ничего не собирался уступать. По его словам, «мы хотим — в самом деле хотим — разместить заем»; и он нисколько не сомневался, что Юману в конце концов придется не согласиться на невыгодные для себя условия. Заем на сумму в 150 млн франков выпустили в октябре примерно на тех условиях, которых и добивался Джеймс.

Для современников произошедшее подтверждало непревзойденное превосходство Джеймса в сфере французских финансов. Однако истинный смысл займа подчеркивал странный «вооруженный мир» (по выражению Гизо), который и вызвал его необходимость. Поразительно, что Джеймс и Нат не только оправдывали, но и финансировали перевооружение, то есть ту политику, против которой они так резко возражали, когда у власти находился Тьер. Новое правительство Франции, уверяли они Лондонский и Венский дома, вооружается исключительно для того, чтобы успокоить общественное мнение. «Ни один кабинет за последние десять лет не преследовал более мирной политики, чем тот, что был сформирован 9 окт[ября], но ему приходится многое принимать во внимание, преодолевать уязвимые места, бороться с ожесточенными врагами». Как только стало ясно, что за вооружения придется дорого заплатить, в народе возобладали более миролюбивые настроения. 8 марта Джеймс уже мог сообщить о «победе»: «Бюджетная комиссия отказалась ратифицировать создание 36 новых полков, и это пощечина Тьеру, который хотел увеличить размер армии; в результате будут сэкономлены 40 миллионов, произойдет подлинное разоружение. Вот доказательство того, что они стремятся сохранить мир. Я купил ренту…»

Заем 1841 г. знаменовал собой возобновление «нормальных условий» во взаимоотношениях Ротшильдов с французским казначейством. В 1842 и 1844 гг. последовали другие займы (на 200 млн франков каждый), несмотря на то что главенству Ротшильдов угрожали Оттингер, Бэринги и Лаффит. Международная напряженность вела к тому, что государства Германии также увеличивали расходы на вооружение. «Пока Франция продолжает вооружаться, — заметил Ансельм, — Германия должна следовать за ней». Конечно, такое положение сулило Ротшильдам новые операции. В самом деле, в 1841 г., после семи не богатых событиями лет, австрийское правительство попросило о займе в размере 38,5 млн гульденов, который Ротшильды, как всегда, разместили совместно с банками «Сина» и «Арнштайн и Эскелес». Через два года тот же консорциум разместил еще один заем на 40 млн гульденов. Когда-то Ротшильды считали мир непременным условием финансовой стабильности; однако «вооруженный мир» оказался выгоднее.

Неудивительно, что в то время графиня Нессельроде считала Джеймса «вице-королем и даже королем». Он не преувеличивал, когда сказал ей, что знаком со всеми французскими министрами, видится с ними ежедневно и напрямую жалуется королю, если принятые ими меры «противоречат интересам правительства». «Поскольку он знает, что мне есть что терять и что я ничего так не желаю, как спокойствия, он полностью мне доверяет, прислушивается ко всему, что я ему говорю». В последней фразе содержится тонкий намек на то, что режим в финансовом отношении полагается на Ротшильдов. Вот в чем заключалась суть власти Джеймса над «королем-буржуа». Таким образом, назвав Джеймса «флюгером», Гейне недооценил степень, в какой он способен был влиять на направление ветра. В 1840–1847 гг. финансовая поддержка, которую Ротшильды оказывали Гизо, всецело зависела от того, насколько последний избегал открытого конфликта с Великобританией и направлял все большую долю доходов на строительство железных дорог, а не крепостей. Временами размер влияния дяди в Париже удивлял даже Ната и его братьев. Когда начался англо-французский спор из-за тихоокеанского острова Таити, который был урегулирован в 1844 г., Нат заметил: «Его величество был изумительно вежлив и едва не поцеловал его, так он был доволен», ошибочно приписав Ротшильдам сдерживание Пиля в Лондоне.

Тем не менее у власти Джеймса имелись пределы, как имелись пределы у власти Ротшильдов в 1830-е гг. Более серьезные разногласия между Францией и Англией 1846–1847 гг., вызванные так называемым вопросом об англо-испанских браках, по-настоящему напугали Джеймса. Тогда казалось, что решимость Луи-Филиппа женить своего младшего сына, герцога де Монпансье, на сестре королевы Испании может стать для Палмерстона поводом к войне. Джеймс ездил туда-сюда, убеждая французов согласиться на англоиспанский торговый договор, который должен был стать своего рода компенсацией для «свадьбы Монпансье». Но в том случае Гизо стоял на своем. Письмо Джеймса в Лондон от 26 сентября позволяет понять, как непросто ему приходилось: «Мы крайне встревожены… ибо, как мне сказал английский министр [лорд Норманби], он весьма озабочен из-за того, что они способны пойти на очень жесткие меры. Конечно, я не думаю, что за этим сразу же последует объявление войны. Дело в том, что Монпансье должен отплыть [в Испанию] в понедельник… Гизо сказал мне: свадьба состоится, даже если англичане объявят войну… Что ж, милые племянники, у меня много дурных предчувствий. Не представлял, что все будет так плохо, и уверяю вас, мы должны проявлять осторожность, потому что в конце концов что-нибудь непременно произойдет. [Английский] министр сказал мне: „Мы не можем сидеть сложа руки и спокойно наблюдать за тем, как разворачиваются события“. Возможно, он отпустил такое замечание только для того, чтобы я его повторил, — Бог знает… Будущее видится мне весьма безрадостным».

Джеймс даже предложил Гизо, чтобы Монпансье отказался от любых притязаний своих наследников на испанский престол. Но, как нервно передавал Энтони, «Гизо считает, что мы плетем козни против него, и ты понятия не имеешь, как мы должны быть осторожны… Уверяю тебя, я очень беспокоюсь — французы не хотят войны и не могут воевать, но они делают все из рук вон плохо…». Более того, Нат отказался передать Луи-Филиппу письмо Лайонела, в котором, очевидно, содержались доводы Палмерстона:

«Доводы нашего достойного дядюшки в пользу альянса между Англией и Францией достаточно убедительны, но предположения милорда Палмерстона о том, что королеву Испании могут отравить, а поскольку у нее нет детей и вдовствующая королева не хочет позволить своей невестке иметь детей, что нынешний король Испании и герцог Мон[пансье] будут воевать и Б-г знает что еще, оказывают вредное влияние на наших государственных деятелей и внушают им мысль, что л-д П… наговорил тебе много ерунды — мне не стоит передавать такое письмо».

В октябре 1846 г. Джеймс пребывал в мрачном настроении; он ожидал, что Франция и Австрия в любой момент пошлют в Испанию войска, и опасался вестей о наращивании британского военного флота. 29 октября, когда он пришел к Гизо, ему со всей убедительностью сказали, что Франция не намерена отказывать потомкам Монпансье в праве на испанский трон. Низшая точка в истории наступила, когда Джеймс стремился защитить решение Норманби не посещать прием в честь Монпансье после его возвращения из Испании. По словам Ната, Гизо «очень разозлился… и сказал ему, что в его положении… ему лучше держать свое мнение при себе». Джеймс пришел к очевидному выводу: «Боюсь, что все дипломатические связи между нами и Англией будут прерваны; здешнее правительство готовится ко всему… Никогда раньше я не видел правительство таким сильным и таким упрямым. По-моему, даже если происходящее… боже упаси, приведет к началу войны, они не поменяют свою позицию». Даже когда он обратился за помощью к старому другу, королю Бельгии, его приняли «холодно».

Открытый конфликт между Францией и Великобританией неизбежно подвергал испытанию отношения ветвей семьи, живших по разные стороны Ла-Манша. Альфонса, очевидно, возмущала агрессивная внешняя политика Палмерстона. Когда Лайонел в 1847 г., во время своего визита в Париж, отстаивал точку зрения Великобритании, Альфонс язвительно спросил его, не следует ли Франции «смиренно целовать львиные когти Великобритании». Ханна, посетившая Франкфурт примерно в то же время, пришла в замешательство, обнаружив, что и Ансельм, и Карл на стороне Франции. «Я время от времени веду довольно бурные споры с нашими друзьями, — писала она Лайонелу, — особенно с Ансельмом, который изо всех сил поддерживает Гизо». Кроме того, Ансельм спорил с Джеймсом из-за неудачных попыток последнего выступить посредником, едко посоветовав дяде «не вмешиваться лично в ход великих исторических событий».

Как часто бывало в истории дипломатии 1830-х — 1840-х гг., война, которую все боялись, так и не началась; в конце февраля 1847 г. Джеймс сообщал, что испанское дело почти улажено: «Здесь со мной Аппоньи; он говорит, что сейчас и речи быть не может… о войне. Норманби пригласил его и Гизо посетить его в следующий вторник. Так что о мире договорятся за бутылкой шампанского, а мы с моей милой женой… будем свидетелями этого события». Однако не успели откупорить шампанское, как Палмерстон нашел новое яблоко раздора: Греция просрочила платежи по облигациям, которые держала Великобритания. Это стало поводом для еще одной англо-французской словесной баталии, и Ротшильдам, вопреки их желанию, снова пришлось выступать в роли передаточного звена. «Гизо сказал барону, — устало сообщал Нат в апреле 1847 г., — что Англии придется в одиночку подавать в суд на Грецию… и если она (Англия) устроит скандал из-за этого дурацкого дела… [Гизо] сумеет ответить как следует и приведет свою страну в такое состояние, что всем придется оч. жарко — ни в коем случае не повторяй этого в таких же выражениях и не говори, что это исходит от нас».

И хотя война между великими державами не началась и в тот раз, существовала еще одна угроза — правда, такая, на которую Ротшильды склонны были закрывать глаза. Дефицит бюджета, который наблюдался в 1840-х гг. во многих европейских государствах, сулил не просто выгоду банкам. Он служил также симптомом серьезного политического недомогания этих стран. Причиной дефицита бюджета в середине 1840-х гг. стал не только рост военных расходов. Такую же важную роль, как будет показано ниже, сыграли государственные субсидии на постройку железных дорог в сочетании с застойными или снижающимися доходами от сбора налогов. Так проявилось побочное действие замедления экономического роста, которому до тех пор уделяли недостаточно внимания. По мере того как Ротшильды неустанно добавляли одну страну за другой в число своих клиентов, они могли поздравить себя с дипломатическим влиянием, которое такое положение им придавало. На первый взгляд «бельгийский» и «сирийский» кризисы подтверждали, что войны можно избежать благодаря тонким манипуляциям с завязками на кошельках европейских стран. Но финансовая власть была не абсолютной. Главным образом, она зависела от внутренней стабильности европейских стран. Когда ее больше нельзя было поддерживать, Ротшильды оказывались почти в таком же уязвимом положении, как те правители и министры, чьи кошельки они держали в своих руках. В конце концов, защитные стены Июльской монархии обрушила не война, а революция: и против такой угрозы оказались бессильны фортификационные сооружения вокруг Парижа.