Столп

Надо заметить, что имелось некоторое расхождение между столь внушительным образом международной власти и довольно неинтересной видимостью того, что на самом деле делали Натан Ротшильд и его братья. Настоящие Ротшильды почти ничем не напоминали ту зловещую фигуру, которая изображалась на карикатуре «Всемирный насос». По словам одного из многих любопытных посетителей, которых влекло в Сити желание увидеть, как Натан занимается делами на Королевской бирже[104], он был «самым обычным с виду субъектом, с тяжелыми чертами лица, отвислыми губами и глазами навыкате. Его фигура, дородная, неуклюжая и нескладная, была закутана в свободные складки широкого балахона».

10.3. Ричард Дайтон. Вид Королевской биржи (1817)

Многочисленные портреты и карикатуры подтверждают такое описание. Одна из ранних — гравюра Ричарда Дайтона, озаглавленная «Вид Королевской биржи»; она была впервые опубликована в октябре 1817 г. (см. ил. 10.3). Гравюра представляет собой изображение сбоку человека в черном сюртуке и цилиндре, с выпуклым животом. Одну руку он держит в кармане, в другой у него лист бумаги. Такой образ пользовался популярностью среди иллюстраторов: Натан появляется в той же позе на рисунке Джорджа Крукшенка «Королевская биржа» (1821) и на его же «Красотах Брайтона» (1826). Однако всякий раз, как ее воспроизводили, она слегка менялась. Томас Джонс добавил интересную подробность в своем «Столпе биржи», где Натан изображен перед своей любимой колонной в юго-восточном углу биржи (см. ил. 10.4). Есть искусная двусмысленность в сопоставлении: Натан подобен столпу своими солидностью и неподвижностью, однако подразумевается и контраст между белизной и правильными линиями колонны и черной, расплывшейся фигурой Натана.

10.4. Томас Джонс. Столп биржи (1829)

Другие живописцы пошли дальше, неприязненно подчеркивая отвисшую нижнюю губу Натана и его круглый живот. Так, французский художник Жан-Пьер Дантан, например, в 1832 г. изваял терракотовую статуэтку Натана, которая считается одной из самых гротескных карикатур на Ротшильдов. Здесь губы Натана непристойно свисают из-под полей его шляпы, как у большой рыбы, а выдающийся живот нависает над тощими ногами, вопреки закону всемирного тяготения. Теккерей опустил толстый живот в своем наброске «Н. М. Ротшильд, эсквайр», который сопровождался стихами, процитированными выше (см. ил. 10.5); но последние строки не оставляют сомнений в том, что автор находил Натана физически отвратительным:

О, Плутос! Твои милости расточаются странно!

Как ни уверены мы в том, что ты вел себя недостойно,

Когда ты радуешься, наделяя бесчисленными дарами

Жирнолицую помесь осла и свиньи.

Вот он стоит, высоко подняв голову,

В полный рост, любезный читатель, мы изображаем его пред тобой:

Оставим этого еврея (как мы хотим, чтобы он покинул нас,

Хоть наши желания бесплодны), отшельником в своей славе.

Хотя многие силуэты, созданные после смерти Натана, — большинство из них снабжены заголовком «Тень великого человека» — были более сочувственными, их нельзя назвать и особенно лестными. Даже на заказанных семьей портретах Натана не видно стремления хоть как-нибудь приукрасить его. Правда, некоторые из тех, кто видели его за работой, угадывали, или им казалось, что они угадывают, слегка героическую ауру. Американский гость, о котором упоминалось выше, заявил, что «есть что-то властное в его внешности и манерах, и почтительное уважение, которое как будто по доброй воле выказывают ему те, кто к нему подходят, свидетельствует о том, что он — человек необычный. Возникал естественный вопрос: „Кто это?“ Им отвечали: „Царь иудейский“». Но, как бы его темперамент ни напоминал темперамент Наполеона, «финансового двойника» императора и его Немезиду никогда не изображали ни в романтическом, ни в героическом виде. Современники видели перед собой толстяка, который покупает и продает куски бумаги:

«Люди, которые толпились вокруг него, протягивали ему бумагу. Он, бывало, посмотрит секунду на нее, вернет и, кивнув в знак подтверждения, перейдет к следующей персоне, которая просит аудиенции. Рядом с ним стояли два миловидных молодых человека, похожие на денди, и записывали все, чтобы позже он мог вспомнить, какие провел сделки, управлявшие всеми европейскими обменными операциями в тот день».

10.5. У. M. Теккерей. H. M. Ротшильд, эсквайр. «Нэшнл стандард», 18 мая 1833

Его брат Джеймс также не любил ничего показного. В 1837 г. один парижский журналист отправился на поиски «месье де Ротшильда собственной персоной… чье имя у всех на устах, Великого магистра ренты, владеющего ключами от сейфов всей Европы». Журналист с удивлением увидел, как скромно «правитель» входит в «свою столицу»:

«Месье де Ротшильд появляется ненадолго, между тремя и тремя двадцатью пятью пополудни, то есть на пять или десять минут до закрытия… Обычно он входит в сопровождении одного из своих племянников, но его появление проходит без всякой помпы. Его окружают толпой, в первую очередь брокеры, которые почти докучают ему, что не мешает ему выслушивать их и отвечать с обычным для себя добродушием. Он сам вначале здоровается с кем-то из собратьев-банкиров и подходит к ним; разговаривает всегда недолго, и никто не слышит ни слова; звонит колокол, [и] все начинают выходить… и он идет, как и все прочие — так же без церемоний, как и появился».

Очевидно, в Вене Соломон был еще доступнее: «Каждый день с открытия биржи в 12 часов до закрытия в 4 его осаждают брокеры и биржевые маклеры, которым не терпится отчитаться перед ним о тенденциях на рынке, не терпится получить от него задания и исполнить их».

Те, кого допускали в конторы Ротшильдов, поражались той же скромной — хотя для посторонних загадочной — суете. В 1826 г., впервые посетив Натана, князь Пюклер с удивлением узнал, что «правитель Сити… на деле… занимает здесь лишь одно неприметное место… и в маленьком дворике конторы мой доступ к этому члену Священного союза, обладающего самыми обширными связями, преградила телега, нагруженная серебряными слитками». Подробного описания внутреннего убранства Нью-Корта времен Натана не сохранилось; зато у нас есть художественное описание в «Танкреде» Дизраэли (необходимо делать скидку на фантазию автора). Подобно Пюклеру, Танкред находит, что Сидония, прообразом которого послужил Ротшильд, уже уединился с иностранным послом:

«Танкред вошел в Цехинный двор; у подножия большой лестницы, по которой он поднимался, стояла коляска с иностранной короной. Его встретил толстый привратник… лениво поднявшись с кресла под балдахином, где он до того сидел развалясь, он заметил, что Танкред не приближается к нему, и спросил новичка, чего тот хочет.

— Мне нужен месье де Сидония.

— Сейчас к нему нельзя; он занят.

— У меня к нему записка.

— Дайте ее мне; я ее вручу. Можете подождать здесь. — И привратник отворил двери приемной, куда Танкред отказался войти.

— Я подожду здесь, спасибо, — сказал Танкред и оглядел холл, обитый старым дубом, на стенах которого висело несколько портретов. Увидел он и лестницу — таких благородных лестниц невозможно отыскать в современном лондонском особняке…

— Я не могу сейчас беспокоить хозяина [сказал привратник]; у него испанский посол, и другие ожидают. Когда он уйдет, клерк передаст ему ваше письмо с несколькими другими…

В этот миг, пока Танкред стоял в холле, вошли различные люди и, не замечая привратника, проследовали дальше.

— Куда идут эти люди? — поинтересовался Танкред.

Привратник посмотрел на вопрошающего со смесью любопытства и презрения и небрежно ответил:

— Одни в контору, а другие в банк».

После этого изобретательного гостя какое-то время заставляют ждать, пока наконец «шум» не оповещает об уходе посла:

«Теперь ваше письмо передадут с остальными, — сказал Танкреду привратник, которого на несколько секунд он оставил одного…

Танкреда проводили в просторное и довольно длинное помещение, обитое старым дубом до самого белого сводчатого потолка, богато украшенного резьбой… Турецкий ковер, дамастовые малиновые шторы, большие столы, заваленные бумагами, несколько мягких кресел, металлические шкафчики у стен составляли обстановку комнаты, в одном углу которой находилась стеклянная дверь, ведущая в анфиладу помещений, обставленных как конторы. Все они были заполнены клерками; если нужно, стеклянную дверь отгораживали суконной ширмой, которая сейчас была отодвинута».

Единственное, что позволяет серьезно усомниться в правдивости описания, — то, что атмосфера в других домах Ротшильдов так разительно отличалась от него. Джеймса, например, всегда можно было застать у него в конторе. В конце 1820-х гг., когда ему нанес визит сын Меттерниха Виктор, гость обнаружил, что «как… в волшебном фонаре, к нему постоянно входили и от него постоянно выходили люди самой разной наружности и поведения. Именно в тот день хождение туда-сюда было особенно заметным, так как котировки ценных бумаг на бирже постоянно колебались. Сам великий банкир, который обычно сохраняет вид достойный и хладнокровный, демонстрировал некоторую нервозность. Наш разговор часто прерывали биржевые агенты, которые сообщали своему шефу котировки».

Франкфуртский банк также, по одному редкому описанию современника, представлял собой контору «открытого плана»: «Он сидит в своем кабинете среди клерков, как падишах; ниже сидят его секретари, а вокруг него постоянно толпятся брокеры, которые то приходят, то уходят. Обменявшись с каждым несколькими словами, он отпускает их, ибо, как истинный деловой гений, он сразу знает, какой ответ дать на каждый вопрос и к какому решению прийти в любом деле, какое предлагают ему для рассмотрения… Поговорить с ним с глазу на глаз по делам почти невозможно; все в его конторе делается открыто, как в суде».

Иными словами, то, что происходило в конторах Ротшильдов, не слишком отличалось от того, что происходило на различных биржах: хождение брокеров, обмен кусками бумаги.

Поэтому те, кто ожидал некоей демонстрации власти Ротшильдов, всегда бывали разочарованы зрелищем повседневной деятельности братьев, которую им удавалось мельком увидеть. Вот почему авторы многочисленных мифов о Ротшильдах всячески старались приписать им некую невидимую «ходовую пружину»: еврейский талисман, например, или какое-то изощренное мошенничество вроде того, которое совершал Нусинген у Бальзака. Единственной реальной подсказкой, способной пролить свет на поразительный успех Ротшильдов, служила быстрота, с какой Натан производил сложные финансовые подсчеты, и легкость, с какой он вспоминал цифры. «Даже без помощи [сыновей], — замечал один литератор, — говорят, что он способен вспомнить все проведенные им операции». То же самое качество позже упоминалось в его некрологе в «Таймс»: «Он никогда не колебался ни секунды, называя курс покупки или продажи в любой части света, и память его была столь крепка, что, несмотря на обилие операций, которые он совершал почти… каждый день и которые никогда не записывал, по возвращении домой он мог продиктовать все своим клеркам с поразительной точностью».

«Он стремился, — писал другой литератор после его смерти, — достичь своей цели быстрее и эффективнее, чем другие, и следовал своему стремлению всеми своими силами. После того как цель была достигнута, она теряла для него все очарование, и он обращался своим пытливым умом к чему-то другому».

Некоторым такая постоянная острота восприятия казалась качеством почти колдовским. Один современник, наблюдавший Натана за работой, заметил, что «в его чертах заметны жесткость и напряженность, которые заставляют предположить, если вы не видите, что это не так, будто кто-то щиплет его сзади и что он либо боится, либо стыдится в том признаться. Глаза обычно называют зеркалом души, но здесь вы пришли бы к выводу, что зеркала фальшивые или за ними нет души. Изнутри не проникает ни одного луча света… Все это напоминает чужую шкуру, и невольно гадаешь, почему она стоит прямо, если внутри ничего нет. Потом к ней подходит другая фигура. Тогда он отступает на два шага в бок и… глаза, только что бывшие неподвижными, оловянными, вдруг загораются таким интересом, какой вы никогда не видели… как будто меч извлекли из ножен. Визитер, который изо всех сил делает вид, будто зашел случайно, а не специально, умолкает на секунду-другую, они с хозяином переглядываются и, хотя вы не можете истолковать значение этих взглядов, вы понимаете, что они должны быть очень важны. После этого взгляд снова потухает, и фигура вновь застывает в каменной неподвижности. В течение утра к нему заходили многие, и всех ожидал такой же прием, после чего гости уходили. В конце концов уходит и хозяин, оставив вас в полной растерянности относительно того, какова ее природа и ее функции».

Пусть это и преувеличение, такое описание тем не менее схватывает еще одно устрашающее качество, о котором часто писали современники: склонность Натана внезапно переходить от невозмутимости к тревоге. В 1821 г. сообщалось, что на угрозу убийства он ответил «улыбкой и, поблагодарив за ценные сведения, заметил: поскольку ему кажется, что он никогда никому не делал зла, он и представить себе не может, чтобы кто-то мог замыслить такое злодейство… и потому считает дело недостойным своего внимания». Однако два года спустя, когда он обнаружил, что какой-то незнакомец занял его обычное место на Королевской бирже, он «так разволновался оттого, что его лишили места, что прошло некоторое время, прежде чем он взял себя в руки и вернулся к делам». В газете «Банковский циркуляр» тактично упоминали о «сильной и не стесненной условностями воле» и «гордости, вызванной высоким новым положением, которое вынуждало его преодолевать сопротивление ценой любого личного риска». Такое господствующее качество часто проявлялось в его переписке. «Выражения, к которым иногда прибегает мистер Ротшильд, когда гнев перевешивает его благоразумие, — вспоминал современник, которому, несомненно, доводилось видеть Натана, идущего вразнос, — были вольностью, которую он позволял себе благодаря своему богатству… То, как он диктовал письма, характерно для ума, всецело поглощенного получением прибыли; и его неистовство, когда он обнаруживал неожиданно опротестованный вексель, вырывалось наружу в торгашеских выражениях… после их „причесывали“, чтобы они подходили для письма».

Братьев, которым Натан писал собственноручно, он не так щадил, как людей посторонних. Мы уже имели возможность убедиться, что Натан иногда бывал по-настоящему жестоким в личных письмах братьям; и с возрастом он не слишком сильно смягчился. В 1828 г. Ансельм, сын Соломона, писал Лайонелу, старшему сыну Натана: «Пожалуйста, попроси своего доброго отца в будущем не писать таких суровых писем дяде Амшелю. Уверяю тебя, они губят его здоровье, и по какой причине? Потому что он написал твоему папе, что ему нужны деньги и что ты задолжал ему по счету… он стареет, слабеет, и если ты не проявишь осторожности в письмах, он совсем сдаст…» Шесть лет спустя Нат сообщал, что состояние здоровья Амшеля «внушает ему опасения», и он «настоятельно» рекомендовал, чтобы отец «немного умаслил его в письмах и ни в коем случае… не ругал [его], так как это оказывает более сильное действие, чем ты можешь себе представить». Иногда стычки случались и с более гибким Джеймсом. В 1832 г., например, он «пылко возражал» против предоставления займа Греции и согласился, лишь когда получил письмо из Нью-Корта со словами: «Ни при каких обстоятельствах ты не должен допускать, чтобы сделка ускользнула у тебя между пальцев». Джеймс был вне себя, когда позже Натан передумал и послал ему второе письмо со словами: «Ничего не предпринимай в связи с Грецией». В 1835 г. два брата также не сошлись во мнении из-за Португалии.

Однако невозможно объяснить финансовый успех Ротшильдов только особенностями характера Натана, хотя они тоже важны. Главный источник братских разногласий в 1830-е гг. — не бесспорный деспотизм Натана, а скорее его равнодушие. Например, в 1831 г. Лайонел отправил отцу такое послание: «Дядя Джеймс надеется, что папа не будет заниматься всеми делами с рентой в Лондоне на твой счет, потому что это уничтожит все дела между двумя домами и в конце концов операцией займутся другие». Два года спустя Нат писал из Франкфурта, что его дядя Амшель «жаловался моему дорогому папе о том, что ты так мало занимаешься с ним делами… Уверен, мой милый папа, ты поймешь, чего хочет наш добрый дядюшка; особенно он желает, чтобы ты так же вел с ним дела, как и в прошлом». Не получив на это письмо ответа из Нью-Корта, Нат вынужден был написать еще: «Он просит милого папу, чтобы ты был так любезен и вел с ним дела, как раньше; он часто жалуется на то, что ты отдаешь предпочтение Парижу и Вене. Должен сказать, он замечательный человек, и если можно угодить ему, лучше так и поступить… Однако, ведя дела с дядей А., лучше не обращать внимания на мелочи».

Если не обращать внимания на мелочи, в жалобе Амшеля определенно содержалась доля истины. К началу 1830-х гг. финансовые узы между Лондоном и Франкфуртом все больше ослабевали, поскольку братья реже виделись. Однако это был не единственный признак того, что в отношениях братьев действовали центробежные силы. Всего год спустя Карл в Неаполе выдвинул сходное обвинение против Джеймса. На сей раз арбитром в отношениях двух братьев пришлось выступить Натану. «Милый Натан, относительно же слов нашего брата Карла, что я не пишу ему регулярно, — писал Джеймс в ответ, видимо, на упрек, высказанный в письме брата, — ради поддержания сердечных отношений и в соответствии с твоими пожеланиями и пожеланиями нашего брата Соломона — отвечаю, что на самом деле я писал ему пять раз и совершенно забыл о глупом письме, которое он адресовал мне… как будто его никогда не было. Пожалуйста, попроси, чтобы их переслали тебе из Неаполя, и ты увидишь, что я писал ему, так как хочу сохранить мирные отношения и не желаю никаких ссор. Итак, я сделал все, что, по моему мнению, обязан сделать честный человек для своего брата. Они могут жаловаться на меня, но я больше не напишу ни слова до тех пор, пока не получу от них писем, потому что я не менее Ротшильд, чем они, и так же умею постоять за свою честь, как и наш брат Карл».

Конечно, тот факт, что другие братья обращались к Натану, когда ссорились, показывает, что Натан по-прежнему оставался «главнокомандующим» — столпом, на котором покоилось все здание Ротшильдов, таким же непоколебимым, как та колонна на Королевской бирже, рядом с которой он любил стоять. Но подобные споры предполагают, что для сохранения всего здания в целости требовались дополнительные подпорки.