Глава 14 Между урезанием расходов и перевооружением (1840)

Месье Ротшильду знакомы все европейские князья и все биржевые придворные. Он держит в голове все их банковские сальдо, и придворных, и королей; он может рассказать, как обстоят их дела, не сверяясь со своими книгами. Он говорит им примерно так: «Ваш счет станет убыточным, если вы назначите этого министра».

Мишле

В беспокойные годы, последовавшие за революцией 1830 г., Джеймс и его братья постоянно призывали великие державы воздерживаться от войн. Утверждать, что они в том преуспели, — значит преувеличивать их влияние на дипломатию великих держав; тем не менее известно, что Ротшильды получили то, что они хотели: мир. Однако пацифизм Ротшильдов по сути своей парадоксален. Тем государствам, правительства которых прислушивались к их советам и избегали международных конфликтов, приходилось урезать военные расходы — и следовательно, им можно было обойтись без новых займов. Это означало, что после 1833 г. все крупные державы фактически переставали быть клиентами Ротшильдов. В условиях мира пять банкирских домов становились не нужны.

Особенно очевидным такое положение было в Пруссии, где необходимость в новых займах более или менее отпала. После образования в 1834 г. нового Таможенного союза (Zollverein) доходы от налогов росли, а расходы не увеличивались или даже сокращались. Пруссия получила возможность вдвое сократить общие расходы на обслуживание государственного долга и выплату процентов по нему: с 22 % в 1821 г. до 11 % в 1850 г. Если ранее государственный долг Пруссии более чем в три раза превышал размер общего годового дохода, к середине столетия он стал превышать его лишь вдвое. Таким образом, в 1844 г., когда возобновились переговоры о конвертировании старого долга 1818 г., номинированного в фунтах стерлингов, в новые облигации, номинированные в талерах, под меньший процент, надежды Ротшильдов на то, что такая операция проложит дорогу к новому займу, не оправдались. Старый друг Ротер перестал в них нуждаться.

И в Великобритании в период до 1848 г. государственные займы сократились почти до нуля. Заем 1835 г. для выплаты компенсации рабовладельцам в Вест-Индии стал последним крупным займом, сделанным правительством Великобритании до Крымской войны. Главным образом, такое положение отражало либерализацию государственных финансов Великобритании, политику, связанную с именем сэра Роберта Пиля, ставшего главой консерваторов. После 1835 г. правительство вигов подвергалось жестоким нападкам со стороны Пиля, хотя, по сравнению с экономическим положением середины 1830-х гг., можно считать, что они допустили довольно мелкий дефицит. Всего за пять лет — в 1836–1841 гг. — чистые займы правительства составили около 4 млн ф. ст. Однако Пиль критиковал правительство за плохое обеспечение займов, а также за то, что почти во всех случаях превышения расходов над доходами можно было усмотреть разнообразные заморские «авантюры». К рассматриваемому вопросу относилась операция по консолидированию долга 1839 г. с привлечением векселей казначейства на 5 млн ф. ст., которую с радостью монополизировали лондонские Ротшильды. Сразу после прихода к власти после сокрушительной победы на выборах в 1841 г. Пиль предложил средство спасения, которое стало плодом 20-летних размышлений о финансовых и денежных последствиях либеральной доктрины. Его программа состояла из четырех пунктов. Во-первых, что было довольно предсказуемо, Пиль произвел конверсию, сократив проценты по ценным бумагам на 250 млн ф. ст. с 3,5 до 3,25. Во-вторых, он пошел на беспрецедентный шаг, добившись возвращения подоходного налога (по плоской шкале в 7 пенсов на фунт на доходы, превышавшие 150 ф. ст.), который до тех пор считался временной мерой, введенной лишь на период войны. В-третьих, разработав концепцию денежной политики, обсуждавшуюся еще на комитете 1819 г., который он возглавлял, Пиль переписал устав Английского банка в попытке усовершенствовать систему металлического денежного обращения. Наконец, следуя примеру Хаскиссона в 1820-е гг. и в соответствии с классическим принципом невмешательства, он увеличил темп либерализации торговли, сократив количество пошлин на импортные товары. Всего в 1842–1846 гг. отменили 605 импортных пошлин и еще 1035 сократили. Логической кульминацией этого процесса стала отмена «хлебных законов». Многие, в том числе однопартийцы Пиля, сочли этот шаг предательством интересов их избирателей, живших в основном в сельской местности.

Оглядываясь назад, можно сказать, что предложенная Пилем реформа оказалась не столь последовательной, как он думал. Если даже вынести за скобки ее политическую саморазрушающую силу (ни в коем случае не уникальную для истории Великобритании XIX в.), ее экономические последствия оказались совсем не удовлетворительными даже по меркам того, что называлось «Веком примирения». Теоретически более низкие импортные пошлины, увеличивая объем торговли, должны были принести стране дополнительный доход. Но такое последствие было маловероятным при том ослаблении экономики, которое наблюдалось в 1840-е гг., что усугублял и Закон о банковской лицензии, ограничивавший хождение отечественных банкнот по мере сокращения золотовалютных резервов Английского банка. В результате подоходный налог, считавшийся поначалу временной мерой, вскоре начал выглядеть как нечто постоянное, хотя идеологический наследник Пиля, Гладстон, никогда не терял надежды его отменить. Не удалось Пилю и развернуть страну в сторону избавления от долговой зависимости, на чем он настаивал: только в 1844–1845 гг. правительству удалось устранить дефицит, а превышение доходов над расходами наблюдалось лишь три года подряд, до того, как кризис 1847–1848 гг. снова вынудил правительство занимать. Тем не менее невозможно отрицать, что для своего времени финансовая система Пиля была «прочной»; более того, она заложила основы финансовой и денежной политики на весь оставшийся XIX в. Трехпроцентные консоли выросли с 87 в октябре 1841 г. до 101 три года спустя — явное указание на то, что в Сити такую политику одобрили.

С другой стороны, банкиры по-прежнему были недовольны прописанной им горькой пилюлей, хотя они и понимали, что в целом лекарство полезно для финансовой системы страны. В этом контексте важно, что уже в 1830 г. Пиль задумал заново ввести подоходный налог как способ «дотянуться до таких людей, как Бэринг, его [Пиля] отец, Ротшильд и другие, а также лиц, живущих за пределами страны, в которой они получают доход… чтобы уравнять низшие классы с высшими и уменьшить бремя налогообложения на бедняков». В 1842 г., когда до Ротшильдов «дотянулись», они были совсем не довольны. Конечно, у них имелись и другие причины для враждебности к правительству Пиля. Тори не только протестовали против предоставления евреям равных прав. Приход к власти правительства тори угрожал новой возможностью союза Великобритании и России против либеральной Франции. С самых первых дней прихода Пиля к власти Ротшильды откровенно сопротивлялись его финансовой политике. Судя по всему, камнем преткновения стал подоходный налог.

Хотя Нат сознавал преимущества сбалансированного бюджета и обоснованно прогнозировал рост консолей, который за этим последует, ему не нравились средства, к которым прибегал Пиль для достижения цели. Например, он предвидел практические трудности в оценке. «Как, — спрашивал он вскоре после того, как Генри Гоулберн, канцлер казначейства (министр финансов) в правительстве Пиля, представил свой первый бюджет, — сборщики налогов будут узнавать реальный доход купцов и банкиров, которые в основном и сами не знают, какой назвать доход, пока не подведут баланс?» Год спустя он откровенно спрашивал братьев, оценивают ли они, составляя налоговую декларацию, «все акции по рыночной цене, и добавляют ли ее… к прибыли», или записывают «нереализованные акции по цене прошлого года» и платят налоги «только с реально полученной прибыли и реальных доходов»? Данный вопрос раскрывает некоторые трудности, неотъемлемо связанные с налогообложением таких людей, как Ротшильды; известно, что они всегда несколько вольно относились к бухучету. «Очень неприятно иметь дело с вашими паршивыми сборщиками налогов, — писал он в начале 1844 г., — особенно если приходится показывать свои книги комиссарам… Сообщите мне, каков ваш баланс. Рекомендую не включать в отчет прибыль по непроданным ценным бумагам».

Не стоит предполагать, что Ротшильды собирались уклоняться от уплаты налогов: наоборот, Нат советовал братьям «показать им [комиссарам по подоходному налогу] точный объем прибыли… несколько сот фунтов расходов в ту или другую сторону особой роли не играют, в то время как ужасно неприятно, если вас оштрафуют или даже предъявят обвинение…». Ротшильды прекрасно сознавали, что «сумма, о которой идет речь», станет «одной из серьезнейших статей дохода для департамента налогов и сборов». Однако их беспокойство скорее вызывалось возможными непреднамеренными побочными действиями нового налога. Больше всего их заботило, что, если начнут облагать налогом прибыль от зарубежных инвестиций, держатели облигаций перейдут к инвестициям на родине — тревожная перспектива для банка, который специализируется на экспорте капитала. «По-моему, милый Лайонел, — писал Нат из Парижа, — тебе нужно подать претензию правительству насчет налогообложения всех купонов с иностранных облигаций, которые подлежат оплате в Лондоне… это очень печальный факт и значительно помешает бизнесу». Судя по всему, необходимость для британских (но не иностранных!) держателей облигаций отныне платить налог с дохода от зарубежных облигаций вылилась в то, что многие клиенты банка Ротшильдов начали проводить операции под вымышленными иностранными именами. Введение подоходного налога — Джеймс боялся, что скоро примеру Великобритании последуют и другие страны, — как будто предвещало конец золотого века, когда государства занимали деньги у капиталистов вроде Ротшильдов и их клиентов, а не облагали их налогом.

Даже в Австрии и во Франции, где такая перестройка финансовой системы виделась лишь в отдаленной перспективе, 1834–1841 гг. стали для Ротшильдов относительно «тощими» годами. В Австрии государственные расходы оставались более или менее постоянными; государство не делало новых займов. Возможно даже стало вернуть долг по «крепостным деньгам», взятым взаймы у Ротшильдов от имени Германского союза в 1831 г. То же самое справедливо и в отношении Франции: хотя Июльская монархия экспериментировала с планами общественных работ, до 1841 г. все подобные прожекты финансировались из налогообложения. Более того, общие расходы в 1839 г. были немного ниже тех, что зафиксированы в 1831 г., а государственный долг сократился на 169 млн франков. Самое большее, что мог предложить Моле, — еще одну реструктуризацию, операцию, к которой Джеймс, помня прошлый опыт, относился без всякого воодушевления.

Совершенно другим было финансовое положение России, хотя суммарное воздействие по сути оставалось, с точки зрения Ротшильдов, тем же самым. Государственные расходы России в 1833–1839 гг. официально продолжали расти, однако до некоторой степени это было исключительно денежным феноменом, так как дефицит бюджета неоднократно покрывался с помощью печатного станка. Возникшую в результате инфляцию остановили — пусть и временно — благодаря денежной реформе Канкрина 1839–1843 гг., когда бумажный рубль был заменен новым, «твердым» рублем, гарантированным золотым и серебряным запасом. Эта реформа увеличила возможность стабилизационного займа для утверждения нового золотовалютного запаса. Джеймс с готовностью предлагал разместить такой заем одновременно в Лондоне и Париже. «Убедить правительство России в преимуществах такого займа труда не составит, — откровенничал он, — не только потому, что заем увеличит их кредит, но еще и потому, что в их собственных интересах добиться того, чтобы все богатые люди [в Англии и Франции] делали значительные капиталовложения в Россию и понесли бы финансовые потери, если бы кому-то пришла в голову неудачная мысль напасть на Россию и развязать с ней войну или подвергнуть критике российские власти… я очень хочу, чтобы эта операция увенчалась успехом, и не из-за прибыли, которую мы должны получить, а скорее потому, что я хочу, чтобы наш дом возобновил прежние отношения с Россией».

Соломон чистосердечно соглашался с братом. По его мнению, заем, предоставленный России, был бы «весьма желательной… даже блестящей операцией»: «Даже не говоря о денежных прибылях, которые он принесет, такой заем очень важен для нас, после него новые, близкие отношения с Россией вернут нас на вершину со всеми [великими державами?] в Европе… кроме того, он поспособствует поднятию духа нашего дома». Таким настроениям вторил и Амшель. Но не впервые попытки Ротшильдов потеснить традиционно влиятельный банк «Хоуп и К?» в Санкт-Петербурге окончились ничем. Младшие Ротшильды — особенно лондонские — очевидно, питали сомнения в связи с этим замыслом, предложив условия, которые показались Соломону излишне жесткими: «За русские трехпроцентные бумаги вы предлагаете 70, за вычетом 2 % комиссии получается 68! Разумная ли это цена, если вы считаете, что… австрийские трехпроцентные [бумаги] стоят 81, а бельгийские трехпроцентные — 71? Когда облигации государства, которое еще не успело оправиться после революции, предлагались по [таким] ценам? Мы не без оснований опасаемся, что такое предложение, исходящее от Дома Ротшильдов, выставит нас на посмешище. Вдобавок к такой чрезмерно низкой цене вы предлагаете взять [всего] 1 миллион [ф. ст.] для себя, а остальным заниматься лишь за комиссионное вознаграждение, и даже от такого обязательства отказываетесь в том случае, если в течение шести недель [после подписания договора] начнется война между любыми двумя великими державами в Европе или Америке».

Даже в 1841–1842 гг., когда международная обстановка стала спокойнее и вновь заговорили о возможности русского займа на 40 млн рублей, переговоры потерпели горькую неудачу. На сей раз настала очередь Соломона предупреждать остальных об осторожности. Очевидно, получив сведения от Меттерниха, он писал, что заявленные намерения Канкрина вложить заем в железные дороги — всего лишь прикрытие для увеличения расходов на армию. Кроме того, Соломон поддержал Амшеля, считавшего, что заем России не похож на заем другим великим державам: «В случае займа Англии, Франции или Австрии деньги остаются в обращении и быстро возвращаются из государственной казны публике. В России деньги, которые туда попадают, похоронены, смываются в колоссальных европейских и даже азиатских [владениях] империи».

Ротшильды снова выдвинули слишком жесткие требования для того, чтобы нарушить монополию банка «Хоуп и К?»; они соглашались выкупить лишь малую долю обязательств (на современном жаргоне это называется «форфейтинг») и предлагали взамен продать обязательства на комиссию (с возможностью возврата нераспроданных облигаций). Последовавшие несистематические переговоры с Санкт-Петербургом в 1844 и 1846 гг. также не принесли результата. Когда-то казалось, что Ротшильдам больше не нужны великие державы; в то время создалось впечатление, что великим державам больше не нужны Ротшильды.