Преступление и наказание Ханны Майер

В классических романах XIX в., как правило, аристократы не одобряли браки с выходцами из купеческих семей. Родственники Фицроя безусловно не одобряли его брак; ему урезали пособие. Однако аристократы протестовали далеко не так пылко, как Ротшильды. Уже не в первый раз у Ханны Майер развилась привязанность к нееврею: по некоторым сведениям, еще до смерти отца ей в Париже делал предложение князь Эдмон де Клари. Тогда Натан наотрез отказался дать свое согласие; а когда его брат Джеймс услышал о новом романе Ханны Майер с Фицроем, он отнесся к нему нисколько не сочувственнее: «Мой милый Лайонел, твои письма, в которых ты рассказываешь о несчастных обстоятельствах романа твоей сестры Ханны Майер, разбивают нам сердце. Можешь себе представить наше состояние… ничто не может быть более пагубным для нашей семьи, для нашего процветания… для нашего доброго имени и для нашей чести, чем такое решение, Боже сохрани. Не хочу даже упоминать об этом. Отказаться от нашей религии, религии нашего [отца] раввина Майера [Амшеля] Ротшильда, да благословенна будет его память, от религии, которая, благодарение Богу, так нас возвеличила».

Впрочем, Джеймс с самого начала не питал иллюзий относительно того, что ему удастся во второй раз помешать племяннице. Дело было не в том, что ему недоставало патриархального авторитета Натана; в своем завещании Натан особо оговорил, что его младшие дочери имеют право выходить замуж только с согласия матери и братьев, а в случае разногласий решающее слово остается за его братьями. Настоящим препятствием стало то, что финансовые санкции, которые могли бы подкрепить запрет, оказались недостаточным сдерживающим средством. По смерти отца Ханна Майер получила 12 500 ф. ст. — а до того получила столько же по достижении совершеннолетия, а также еще 50 тысяч ф. ст., которые были вложены в семейный банк под 4 % годовых. Если бы она вышла замуж с согласия родственников, получила бы еще 50 тысяч ф. ст. в приданое; но, очевидно, она считала, что сможет обойтись и без этих денег. Джеймс посоветовал племянникам сообщить о намерениях Ханны дяде Соломону, но сомневался, сумеет ли Соломон «достичь в данном вопросе больше меня». Он также вызвался приехать в Лондон до 20 февраля, чтобы попытаться лично разубедить племянницу.

«Конечно, — мрачно писал он, — я не могу ручаться за успех своей поездки и не знаю, какое впечатление она произведет на публику, а также обратит ли Ханна Майер внимание на наш добрый совет, поскольку она прекрасно понимает, что единственной целью нашего приезда в Лондон служит попытка расстроить ее любовную интрижку. Я более склонен полагать, что ввиду независимого характера девушки мы, вероятно, лишь ожесточим ее еще больше, а не убедим ее бросить эту злосчастную любовь. Однако я ничего больше не желаю, чем благополучия нашей семьи, и ничто не помешает мне приехать в Лондон… я крайне озабочен».

На самом деле приступ болезни помешал Джеймсу приехать в Англию. Вместо этого он предложил, чтобы Ханна Майер, под присмотром матери, приехала к нему в Швейцарию, где он поправлял свое здоровье. Однако предполагаемое «отвлечение внимания» опоздало. В тот самый день, когда Джеймс послал приглашение, состоялась свадьба в церкви Св. Георгия на Ганновер-сквер. Из родственников невесты на церемонии присутствовал только ее брат Нат; мать проводила невесту лишь до церковных ворот. Через несколько недель скандал попал на страницы «Таймс»: «Достоверно известно, что условием брака мисс Ротшильд с достопочт. м-ром Фицроем стал ее переход в христианство. Это первый случай, когда член семьи Ротшильд отказывается от веры своих отцов; данное обстоятельство произвело глубокое впечатление в их родном городе [Франкфурте], где Ротшильды славятся своей приверженностью иудаизму. Говорят, что дяди невесты выражают свое крайнее недовольство браком, вследствие которого потребовалось сменить веру».

Последняя фраза была явным преуменьшением. «Не скрою, — писал из Парижа разъяренный Джеймс, — после статьи о Ханне Майер я так заболел, что мне не хватило сил взять перо и самому написать обо всем. Она, к сожалению, опозорила всю нашу семью и причинила нам непоправимый вред… Ты уверяешь, мой милый Нат, что она обрела все, кроме религии. Однако я считаю, что [религия] означает все. Вера определяет наше благосостояние и наше благополучие. Поэтому мы должны стереть ее из нашей памяти… больше никогда в жизни ни я, ни другие члены семьи не будем ни видеться с ней, ни принимать ее у себя. Желаем ей всего наилучшего и стираем ее из нашей памяти, как будто ее никогда не было».

Даже родная мать Ханны Майер разделяла эти чувства. «Первые впечатления и сожаления, испытанные в связи с недавней свадьбой, — писала она сыну Нату, — превосходит лишь желание избежать сходных обстоятельств, которые так противоречат нашим обычаям и склонностям». Хотя она признавалась, что «будет очень рада получать ежедневные сводки о семейной жизни, а также другие известия, которые меня сильно волнуют, если появятся новости от той особы, которая до сих пор мне небезразлична», хотя «эта особа» безвозвратно «отделилась от меня». Нат — и только он один — остался на стороне Ханны Майер. В июльском письме Джеймсу он уверял, что его сестра всего лишь «вышла за христианина в христианской стране». Ответ, которого удостоил его дядя, заслуживает того, чтобы привести его подробно, так как он проливает свет на отношение старшего поколения к этому вопросу. «С самого начала, — бушевал Джеймс, очевидно давно копивший гнев, — я предсказывал, что… это прискорбное происшествие… расколет нашу семью, и могу тебе сказать, что из-за случившегося мне так плохо, что… я могу его не пережить».

«Я хотел бы знать, на что еще способна особа, отказавшаяся от собственной веры и публично объявившая, что с пятнадцати лет она ни о чем другом и не помышляла… Мой милый Нат, и как твой друг, и как твой дядя хочу высказать тебе свое откровенное и честное мнение… Мы решили, что, пока Всевышний дарует нам хорошее здоровье, ни мы, ни мои дети больше не станем общаться с Ханной Майер, потому что дело не только в том единственном ее поступке [, который привел нас к такому решению], но во многом, чему я могу посвятить бесчисленные страницы».

Отчасти доводы Джеймса относились к структуре власти внутри семьи и послушанию, с каким младшее поколение обязано относиться к старшим:

«Какой пример видят наши дети, если девушка говорит: „Я выйду замуж против воли родных?“ Сейчас я даже не принимаю в расчет вопрос веры… И что же, после всего прикажешь мне привечать и занимать такую девушку, как будто ничего не произошло? Зачем моим детям или детям моих детей слушать родителей, если ослушников не наказывают?»

И все же «главным вопросом», как он выразился, была «религия»: «Я и остальные члены нашей семьи… всегда с самого раннего детства внушали отпрыскам, что их любовь должна ограничиваться членами семьи, что их привязанность друг к другу не позволит им даже помыслить о том, чтобы жениться на ком-то, кроме члена семьи, чтобы состояние оставалось в семье. Кто даст мне гарантию, что мои собственные дети поступят так, как я им велю, если они видят, что никакого наказания не последовало? Что, если моя дочь после замужества скажет: „Я несчастна, потому что я не вышла за герцога, хотя у меня достаточно денег, чтобы это сделать… с другой стороны, несмотря на то, что эта женщина отказалась от своей веры, и несмотря на то, что [она] вышла замуж против воли родных, тем не менее [родственники] ее принимают. Значит, со мной поступили бы так же?“ Ты в самом деле думаешь, что все тщательно задуманные планы [осуществятся] — то есть Майер женится на дочери Ансельма, дочь Лайонела выйдет замуж за юношу из другой ветви семьи, чтобы большое состояние и имя Ротшильдов и далее было в почете и передавалось [будущим поколениям] — если этому не положить конец?»

Наконец, Джеймс размышлял о социальных последствиях такого брака (очевидно, в ответ на доводы, выдвинутые Натом): «Не сомневаюсь, можно предпринять кое-какие шаги, чтобы такого не случилось, но общество, скорее всего, посмотрит на подобные меры неодобрительно. Возможно, так оно и есть, но я этого мнения не разделяю… То самое общество, которое ты считаешь современным, отвергает тебя, потому что ты не очень дружелюбно отнесся к нему из-за сестры, поступившей наперекор пожеланиям семьи, то же самое общество отнесется к тебе дружелюбно и будет еще больше тебя уважать, если поймет, что ты верен своим принципам и тебя не оскорбят пустые слова. Честный и добродетельный человек всегда оценит человека такого же характера. Adieu».

Правда, Джеймс добавил к своему гневному письму оговорку. Нату «следует понимать, что это мои, и только мои мысли и чувства, и не думать, что я каким бы то ни было образом хочу повлиять на твою мать или других членов семьи. Это будет недостойно, чего я вовсе не хочу. Все имеют право делать что хотят». Но это были пустые слова. В заключение Джеймс просил Ната показать письмо его старшему брату Лайонелу, «и я уверен, что он разделяет мое мнение». Впервые после смерти Натана Джеймс рассуждал как новый глава семьи, уверенный, что большинство родственников так же охвачены ужасом, как и он, если не больше. Письмо от Энтони, написанное на следующий день, — во время кризиса Энтони находился в Париже — подтверждает это впечатление: «Они хотят, чтобы мы пока не принимали Х[анну] М[айер], что вполне можно понять. Они говорят: сестра вышла замуж вопреки согласию своей семьи; если через два месяца ты примешь ее, какой пример ты подашь остальным? Они говорят: неужели моя дочь, которая видит, что кузину, вышедшую замуж против воли всей семьи, по-прежнему принимают, захочет выйти за того, кого выберу ей я? — нет, она тоже влюбится в христианина, а уж как поступят мальчики — одному Богу известно… Рекомендую… ради твоего же блага, а также ради того, чтобы сохранить между нами единство, — не принимать пока X. М.».

Нат сделал последнюю попытку заступиться за сестру, но дядя его решительно осадил.

Самым поразительным в ответе Джеймса, конечно, является то, что он уравнивает «веру» с эндогамией: если понимать его слова буквально, «гордость своей верой» означала родственный брак в пределах семьи Ротшильд, «чтобы состояние оставалось в семье». Можно задаться вопросом, какое вообще отношение этот явно практический принцип имеет к «вере». Суть доводов Джеймса сводилась не к тому, что младшие Ротшильды должны заключать браки только с другими евреями; она сводилась к тому, что они должны заключать браки только с другими Ротшильдами. Поощряя других членов семьи поступать по велению сердца, бунт Ханны Майер подверг опасности «все тщательно задуманные планы… — то есть что Майер женится на дочери Ансельма, дочь Лайонела выйдет замуж за юношу из другой ветви семьи». В «Конингсби» Дизраэли о младшем Сидонии говорится, что «никакие мирские соображения не способны подвигнуть его осквернить чистоту расы, которой он гордится», женившись на христианке. Однако в действительности «мирские соображения» в глазах некоторых Ротшильдов значили столько же, сколько и соображения расовой или религиозной исключительности. Джеймс почти признал это в своем письме: «Не воображай, мой милый Нат, что я решил сыграть роль человека религиозного, но должен признать, что я очень горжусь своей верой и очень хочу, чтобы и мои дети поступали так же». Его слова вполне согласуются с тем, что нам известно о его религиозности: как прекрасно знал Нат, Джеймс вовсе не строго соблюдал все религиозные предписания. Как и его братья, он, как подобает, исполнял свои обязанности по отношению к еврейской общине. В 1843 г. он поддержал Общество помощи бедным [евреям], а в 1847 г. спросил министра образования, «почему ни один еврей не назначен в ученый совет Бордо». Он энергично, как и все Ротшильды, боролся за предоставление гражданских прав еврейским общинам за пределами Франции (где с 1830 г. утвердилось полное религиозное равенство). Но по сути его приверженность религии была клановой: немногие евреи, если вообще кто-то из них, могли сравняться с Ротшильдами; тем не менее всем Ротшильдам необходимо было быть евреями.

Призыв Джеймса приняли во внимание. Когда — через несколько месяцев после замужества Ханны Майер — Энтони заподозрили в том, что он питает такие же намерения, его дядя Амшель настоятельно потребовал, чтобы он подчинился «тщательно составленному плану» и женился на одной из кузин Монтефиоре, Луизе. На сей раз давление возымело успех, не в последнюю очередь потому, что Энтони был не таким романтичным и более послушным, чем его сестра. «Дядя А. регулярно докучает мне вопросами, когда я женюсь, — жаловался он братьям, — и пишет дяде С., что я жду его смерти, чтобы жениться на христианке… я коротко ответил: если тетя Генриетта [Монтефиоре] даст нужную сумму, я готов жениться… он сказал, что, конечно, не советует мне [так поступать], если у Луизы не будет такого же состояния, что и у Джозефа и Натаниэля. Поэтому я ответил: прекрасно, и я считаю, что он сам им написал — потому что впоследствии мы с ним стали настоящими друзьями». Очевидно, Джеймс меньше беспокоился из-за Энтони, чем Амшель. «Я абсолютно убежден, — писал он из Неаполя в письме, которое доказывает, сколько внимания начали уделять дяди брачному вопросу, — что Энтони не собирается жениться на этой девушке. Хотя он очень слабохарактерен, мне не кажется, что даже на миг ему в голову придет такая глупая затея. Он слаб и легко подчиняется… уверяю тебя, я отношусь к данному вопросу совсем не легкомысленно. По возвращении в Париж я сделаю все, что в моих силах, чтобы положить конец его интрижке. Когда я был в Париже, мы с ним часто об этом говорили, но, как ты прекрасно понимаешь, мой милый Амшель, люди куда с большей готовностью ложатся в расстеленную и подогретую постель. К сожалению, происходящее кажется ему довольно [забавным??]. Кроме того, как ты, наверное, сам понимаешь, сейчас уже нельзя говорить молодежи, что делать, как раньше. Поскольку наш добрый [брат] Соломон тоже едет в Париж, с Божьей помощью, мы решим задачу… Рад видеть, что переговоры с сыном нашего брата Карла успешно завершились и все, с Божьей помощью, будет хорошо».

Последняя ссылка относилась к параллельному замыслу женить Майера Карла на Луизе, младшей сестре Ханны Майер.

В должный срок уверенность Джеймса была доказана с лихвой. «С радостью заметил, милый Энтони, что ты так влюблен», — одобрительно писал он в ноябре 1839 г.; через несколько дней объявили о помолвке Энтони и Луизы Монтефиоре. В феврале они поженились, и их осыпали многозначительными теплыми поздравлениями. Через три года — как и планировалось — Майер Карл женился на кузине Луизе в Лондоне. В августе того же года Нат женился еще на одной кузине, дочери Джеймса Шарлотте. Контраст между двумя последними пышными церемониями и жалкими свадьбами 1836 и 1839 гг. не мог быть более разительным: «Церемония состоялась [в Ферье], в маленькой часовне, воздвигнутой для этой цели в саду, дорога к ней была усыпана лепестками роз. После церемонии одни вернулись в Париж, но большая часть осталась для игр в вист, на бильярде, прогулок в саду и т. д. <…> Мы с Билли выпили бутылку шампанского. В 7 поужинали в красиво убранной оранжерее. Произнесли много тостов. Твой дядя Джеймс предложил тост за здоровье короля в очень хорошей речи».

Установился — точнее, восстановился — образец, которому следовали до 1870-х гг.

Насколько счастливыми были такие устроенные родителями эндогамные браки — вопрос спорный. Женитьба Джеймса на Бетти многим современникам казалась браком красавицы и чудовища. «Она красива — он вульгарен» — так отзывался о новобрачных британский дипломат лорд Уильям Рассел в 1843 г.; других поражали утонченные манеры Бетти и ее высокая культура. Примерно так же расценивал пару Генрих Гейне, хотя он никогда не недооценивал интеллекта Джеймса; и такая оценка недалека от изображения Бальзаком Нусингена и его жены — хотя Бальзак подчеркивал изначальную грубость мадам Нусинген. Впрочем, судя по письмам Бетти, она питала неподдельную и глубокую привязанность к мужу, и нет никаких свидетельств семейных раздоров между ними.

Лайонел и его кузина Шарлотта, которые поженились в 1836 г. в Лондоне, также казались людям посторонним плохой парой. Лайонел был человеком трудолюбивым, добросовестным, преданным отцовской компании и делу еврейской эмансипации. Однако он не отличался страстностью и утонченными культурными запросами. Говоря о Сидонии: «…он был восприимчив к глубоким чувствам, но не для отдельных людей», возможно, Дизраэли имел в виду Лайонела. Она же, наоборот, была не только очень хорошенькой, но и одной из самых интеллектуально одаренных Ротшильдов своего поколения. Судя по часто язвительному, чтобы не сказать злорадному, тону ее многочисленных писем и дневников — с тревожным подтекстом, который свидетельствует о разочаровании и скуке, — трудно поверить, что ее совершенно устраивала роль «баронессы де Ротшильд», жены, матери, хозяйки дома и благодетельницы человечества. «С тех пор как я стала твоей женой, — писала она мужу в редком порыве откровенности, — я вынуждена была делать то, что хотят другие, и никогда — то, чего хочу я. Надеюсь, я получу компенсацию на небесах». Дизраэли намекает на такое положение, описывая отношения супругов Невшатель в «Эндимионе»: «Адриан женился, будучи очень молодым. Невесту ему подобрал отец. Выбор казался хорошим. Она была дочерью видного банкира, и сама, хотя это не имело особого значения, владела большим состоянием. Она была женщиной способной, высокообразованной… И все же миссис Невшатель не была довольна; и, хотя она ценила выдающиеся качества своего мужа и относилась к нему не только с привязанностью, но и с почтением, она почти не способствовала его счастью, как полагалось ей по статусу. И по этой причине… миссис Невшатель усвоила не просто презрение к деньгам, но абсолютную ненависть к ним… В одном отношении союз Адриана и его жены нельзя было назвать несчастливым… Адриана… так поглощали собственные великие дела, он был в то же время человеком такого безмятежного темперамента и такой превосходной воли, что самые утонченные фантазии его жены не оказывали ни малейшего влияния на ход его жизни».

Однако, какие бы частные невзгоды ни возникали вследствие браков между родственниками — а о них мы можем лишь гадать, — все заинтересованные стороны ощущали или постепенно начинали ощущать клановое коллективное единство, к чему и стремились представители старшего поколения семьи. Лучше всего подобный подход иллюстрирует то, как остальные члены семьи, не в последнюю очередь Шарлотта, относились к Ханне Майер.

Ханну Майер не навек подвергли остракизму. К 1848 г., если не раньше, она и ее муж были уже в таких хороших отношениях с ее старшим братом, что он передавал подарки для их детей, Артура и Бланш, и приезжал к ним в гости в Гарболдишем. Что еще удивительнее, Бетти в 1849 г. сообщала сыну, что она «помирилась с ХМ» и «приглашала ее к нам домой», когда Фицрои приезжали в Париж. Но в семейном кругу к Ханне Майер всегда относились с таким же презрением, с каким викторианское общество относилось к «падшим женщинам». Как самые настоящие представительницы викторианского общества, сестра Ханны Майер Луиза и ее кузина и невестка Шарлотта склонны были истолковывать все несчастья, постигшие Ханну Майер, как своего рода божественную кару. В 1852 г. они с мрачным удовлетворением отмечали «ярость» Ханны Майер, когда ее мужа обошел лорд Абердин, получивший пост секретаря адмиралтейства. Когда через шесть лет умер сын Фицроев Артур (он упал с пони), даже их племянница Констанс, которой тогда было всего пятнадцать, «невольно подумала, что все несчастья и огорчения, которые постигли бедную тетю Ханну Майер, стали наказанием за то, что она отреклась от веры своих отцов и вышла замуж без согласия матери. Все горе, какое она причинила своей матери, она теперь вдвойне испытывает сама». Смерть на следующий год самого Генри Фицроя почти довершила образ Немезиды. Теперь недоставало такого же ужасного конца для самой Ханны Майер и ее дочери Бланш. Этого оставалось ждать недолго — во всяком случае, так казалось Шарлотте де Ротшильд, в письмах которой к младшему сыну Леопольду подробно, с показным сочувствием, но плохо скрываемым злорадством, описан каждый шаг на пути болезней и упадка Фицроев.

В феврале 1864 г. Ханна Майер серьезно заболела: Шарлотта сообщала, что у нее «огромная опухоль на спине, похожая на верблюжий горб», и «она выглядит просто ужасно — лицо белое, ввалившееся, изборождено глубокими морщинами, с выражением крайнего страдания. Сердце разрывается, когда видишь, как ей больно. Опухоль на спине у нее просто огромна и доставляет ей сильные мучения. Однако, хотя она вся дрожит от боли, она не желает говорить ни о чем, кроме светских приемов. Ее мысли постоянно вертятся вокруг свадьбы». Кажется, единственное, что занимало тогда Ханну Майер, — необходимость найти подходящего мужа для дочери. Как не преминули заметить все ее родственники из семьи Ротшильд, все рассматриваемые «кандидаты» были христианами; более того, возникло очевидное расхождение между ее идеалом — «она не желала и слышать» о лордах Лоуборо, Сефтоне и Ковентри, хотя маркиза Бландфорда считала вполне приемлемым — и действительными кандидатами. Пусть Бланш была хорошенькой и одаренной в художественном смысле, однако она не считалась выгодной партией. С одной стороны, она была отрезана от своих родственников Ротшильдов; с другой стороны, по неофициальной иерархии Фицроев, она считалась низкорожденной.

В конце концов Бланш вышла замуж за художника и архитектора сэра Куттса Линдси. На первый взгляд он процветал, но вел богемный образ жизни и был вдвое старше невесты. Он владел имением в Шотландии, получал доход в размере десяти тысяч фунтов в год, подозрительно близко дружил с леди Вирджинией Сомерс. Его окружала целая свита любовниц плебейского происхождения и незаконнорожденных детей. Когда Шарлотта нанесла один из бесчисленных наполовину покровительственных, наполовину злорадных визитов в дом невестки на Аппер-Гроувенор-сквер — якобы для того, чтобы поздравить ее, — она «нашла ее очень больной, раздираемой самыми противоречивыми чувствами; она плакала и рыдала, почти крича, и ее в самом деле стало так жаль, что поздравления замерли у меня на губах. Строго между нами, она не совсем довольна замужеством дочери, поскольку жениху сорок лет и у него седые волосы; возможно, она, по своему тщеславию, метила выше и предпочла бы видеть своим зятем аристократа с важным титулом».

По иронии судьбы, Бланш последовала примеру самой Ханны Майер, которая за двадцать пять лет до нее выбрала себе мужа по любви и вышла за него вопреки пожеланиям матери. Хотя последняя старалась сделать хорошую мину при плохой игре — она настаивала, что сэр Куттс «самый очаровательный человек, какого я когда-либо встречала», — Шарлотта, описывая жениха Бланш, не упустила ни одного недостатка (она называла его «колоритным», «кривобоким», его подарки невесте она сочла жалкими и т. д.).

Однако это был еще не конец «наказания» Ханны Майер. С самого дня помолвки Бланш все больше отдалялась от своей больной матери и почти полностью отрезала себя от Ротшильдов. По словам Шарлотты, которая сочувствовала невестке и одновременно разжигала неприязнь к новоиспеченной «леди Линдси», Бланш навещала больную мать очень и очень нечасто. Шарлотта называла Бланш «крайне бессердечной», «бессердечной невестой», «бессердечной змеей», «жеманной и сентиментальной», «ледышкой», «ужасной притворщицей и бессердечной лицемеркой», «этой бессердечной, непостижимой женщиной», «жестокой дочерью» и «этой ужасной Бланш». Та, кого так порицали, была «необычайно счастлива оттого, что стала леди Линдси… и потому совсем не тревожилась за свою страдающую и, возможно, умирающую мать». Когда Шарлотта нанесла ей визит, она обнаружила, что «бессердечное создание хихикает, ухмыляется и жеманится, когда ее спрашивают об умирающей матери, как будто у бедной страдалицы обычная простуда».

К середине ноября всем стало очевидно, что конец близок. «Замужество и вдовство бедной тети X. М. стали одной цепью такого непрерывного горя и страданий, — писала Шарлотта сыну, — что, ради ее же блага, невольно не желаешь, чтобы ее дни продлились. Ну, а Бланш… ее жалеть совершенно не нужно. Она либо чудовище, либо скрывает свои чувства. Предполагать последнее не так неприятно…» «Мне очень грустно, — продолжала Шарлотта на следующий день, — когда я думаю о ее жизни, полной мучений, и о таком одиноком умирании. Бланш приезжает в 5 часов вечера, сидит с матерью пять минут и уезжает. Никому не рассказывай о таком бессердечном поведении, поскольку это настоящий позор для нашей семьи; представляю, как потрясены слуги, которые должны хранить верность своей хозяйке». И так далее, и тому подобное. «Под предлогом того, что страдалица слишком слаба, что не выносит даже ее обожаемого присутствия дольше пяти-шести минут в день, [она] не появляется в доме раньше пяти вечера, до того, как вечерние тени не положат конец ее рисованию в студии сэра Линдси; потом она сидит с романом в руке, пока ее несчастная мать ведет неравный бой с болезнью и смертью».

В ночь на 1 декабря 1864 г. Ханна Майер наконец скончалась. Ее жизнь, писала Шарлотта, старательно подбирая слова, была «затянувшейся пыткой»; более того, в последние недели жизни она иногда выглядела «как одна из красивых мучениц, которыми принято восхищаться в итальянских картинных галереях и храмах». Но Шарлотта, как и ее дядя Джеймс, не ограничивалась падением Ханны Майер в чисто религиозном смысле: ее раздражало, что в завещании невестки не указывались 7 тысяч фунтов на сберегательном счете, которые поэтому по умолчанию переходили к Линдси. Мысль о том, что деньги Ротшильдов перейдут в чужие руки, по-прежнему была неприятной даже через четверть века после того, как Ханна Майер стала отступницей. Наказание продолжалось даже после смерти; Шарлотта не упускала ни одного проступка со стороны Бланш Линдси, главными из которых стали отсутствие на похоронах матери (где «герцог Графтон, лорд Чарлз Фицрой и лорд Саутгемптон, который так мало знал и видел покойную… ни разу не упомянули о ней, а говорили о железных дорогах, лошадях и т. д.») и попытка продать портреты, которые достались Бланш в наследство от деда и бабки Ротшильдов («продать бабку и деда; это неслыханно!»). Все ее недостатки — и печально известные прерафаэлитские платья, и расширяющаяся талия, и ухудшающееся зрение — были, по мнению Шарлотты, следствием «первородного греха», совершенного ее матерью. А когда ее семейный корабль разбился о рифы многочисленных измен Линдси, сын Ансельма Фердинанд предсказал, что она «в конечном счете… раскается» в своем решении «покинуть брачное ложе». Похоже, даже в 1882 г. преступление Ханны Майер, хотя и наказанное, не забылось.