Выживание

Как же они уцелели? Сразу же напрашивается ответ: сами революции оказались недолговечными. За пределами крупных городов народ довольно слабо поддерживал либеральные и республиканские конституционные новшества, да и в городах существовали глубокие различия в подходе к экономическим вопросам между разными профессиональными группами. Либеральные банкиры имели мало общего с недовольными ремесленниками, которые мечтали восстановить систему гильдий. Такие разногласия в значительной степени способствовали тому, что республиканцы во Франции и либералы в Германии почувствовали себя обманутыми. Во-вторых, в 1848 г. значительно снизилась угроза войны между великими державами; она была гораздо меньше, чем в 1830 г. Война же оставалась самым страшным кошмаром для Ротшильдов, не в последнюю очередь потому, что они помнили, что войны имеют тенденцию радикализовать революцию. Джеймс не раз говорил, что в случае большой войны он покинет Париж; но Франция Ламартина в очередной раз отказалась сыграть свою историческую роль экспортера революции. В то же время Великобритания Палмерстона не могла решить, поддержать ей революцию или нет, ведь некоторые ее аспекты противоречили интересам Великобритании (особенно притязания Германии на герцогства Шлезвиг и Гольштейн)[138]. Пруссия и Пьемонт, конечно, воевали, но довольно вяло и имея в виду строго ограниченные цели. В-третьих, революционеры распылили значительную часть сил на национальные вопросы, которые подразумевали перекройку не только конституций, но и государственных границ; и здесь стала еще очевиднее противоречивость, а не взаимно дополняющий характер «весны народов».

Как и в 1830 г., поляки стали жертвами непримиримого противодействия России их чаяниям, несмотря на осторожную попытку Пруссии поддержать Польшу (в Познани все было кончено уже в мае). Славянским меньшинствам, проживавшим на территории Австрийской империи, было чего бояться после успешного отделения Венгрии, они ничего не приобретали от объединения Германии. Кроме того, они и между собой имели мало общего, даже в смысле языка. Немецкий проект, выработанный во Франкфурте, на первый взгляд не прошел потому, что раздутый и болтливый парламент никак не мог договориться о номинальном главе новой федерации; в действительности никак не удавалось примирить интересы Австрии и Пруссии относительно того, как реформировать Германский союз. Если не считать «Королевства Верхней Италии», в которое в мае 1848 г. вошли Пьемонт, Милан и Ломбардия, Италия должна была объединяться после разнообразных и довольно противоречивых по своей природе восстаний, вспыхнувших во всех частях полуострова. Таким образом, национальные движения разных государств стремились вытеснить друг друга. Наконец, как только перегруппировались армии Габсбургов под руководством Виндишгреца, Елачича и Радецкого, они быстро разделались с революционерами. В июне 1848 г. пала Прага. Пьемонтские войска Карла Альберта потерпели поражение при Кустоцце через месяц (25 июля). Сама Вена капитулировала в ноябре.

Однако ничто из этих событий невозможно было предсказать с той или иной степенью вероятности. Революция во многом перешла в самую радикальную фазу после октября 1848 г., и ее поражение в Италии, Южной Германии и Венгрии не могло считаться решающим до лета 1849 г. В той обстановке, какая сложилась в марте 1848 г., Джеймса и Соломона вполне могли бы понять, если бы они последовали в ссылку за Луи-Филиппом, Гизо и Меттернихом, настолько тесно они отождествлялись со свергнутыми королями и министрами. Тем не менее они остались; и их выживание стало одним из самых замечательных событий 1848 г. С марксистской точки зрения их выживание стало одним из классических симптомов предрешенного поражения революции.

Непременным условием выживания для Ротшильдов стало их собственное «согласие». Освященный временем приказ Майера Амшеля для своих потомков по мужской линии поддерживать семейное единство никогда прежде не приобретал такого важного значения, ибо дело решило стремление Лондонского дома (и в меньшей степени Неаполя и Франкфурта) выручить раненые Парижский и Венский дома. Вдобавок революция, которая так успешно прошла на Сицилии, потерпела поражение в Неаполе. Судя по отчетам тамошнего дома Ротшильдов, 1848-й был годом скудным, но не катастрофическим: в первой половине года прибыли упали всего до 2709 дукатов, но снова поднялись до 58 229 дукатов во втором полугодии; за весь год в целом прибыли упали всего на 40 % по сравнению с 1847 г. Судя по отчетам, в 1845–1850 гг. Неаполитанский дом переживал застой без крупных перемен в структуре активов. Поэтому в начале апреля Карл смог послать деньги во Франкфурт.

Еще больше помогло (по словам Шарлотты) то, что «волнующий ветер революции, который сметает старые обиды, [не] задул в Англии» — не в малой степени благодаря отмене «хлебных законов» и приостановке действия Банковского акта в 1847 г. Чартистская демонстрация на Кеннингтон-Коммон 10 апреля заставила семью понервничать, но оказалась сплошным разочарованием; и слова Ната, обращенные к Лайонелу, «вы окажетесь в том же положении по отношению к П. А. [принцу Альберту], как были мы с Л. Ф. [Луи-Филиппом]» оказались излишне пессимистичными[139]. И в Ирландии неурожай оказался не таким катастрофическим, как боялись. Это означало, что, пережив худший в истории год денежного кризиса, 1847-й, — когда убытки примерно равнялись 660 702 фунта стерлингов, или 30 % капитала, — Лондонский дом в 1848 и 1849 гг. сумел вернуться на прежние позиции и даже улучшить их, снова доведя свои прибыли до 132 058 и 334 524 ф. ст. соответственно. Правда, после революции, как вынуждена была признать Шарлотта в разговоре с Дитрихштайном, Ротшильды как семья стали менее богаты, чем были раньше; но их «денежный мешок» не опустел даже наполовину, судя по довольно ограниченным мерам домашней экономии, к которым ей пришлось прибегнуть. «У нас было три няни, и двух из них мы уволили, — признавалась она, — оставив одну для выполнения самых грязных и тяжелых домашних работ. Одевать детей мы будем сами. В процессе наши руки, конечно, утратят часть белизны и красоты, однако, как мы надеемся, они по-прежнему будут нам служить». Учителю фортепьяно для ее дочери Леоноры пришлось довольствоваться 10 шиллингами в час; когда Шопен сказал ее бабушке, что он «стоит» 20 гиней за выступление, она «ответила, что, конечно, я умею очень красиво играть, но она советует мне взять меньше, так как в нынешнем сезоне надлежит выказывать большую „умеренность“. Из этого я заключаю, что они не так щедры и что с деньгами туго у всех».

И все же существовала большая разница между такими расходами и громадными суммами, которые требовали Парижский, Франкфуртский и Венский дома. Судя по тому, как Лайонел поспешно приехал в Париж в конце февраля, он не сомневался в том, что Джеймса можно спасти, но положение Соломона и Амшеля внушало опасения. Несмотря на многочисленные сентиментальные призывы к памяти отца, им пришлось попотеть — и заплатить за свое спасение. Более того, вначале Лайонел ответил отказом на просьбы Соломона о поддержке (в виде акцептования некоторых векселей Сины); а когда он все же откликнулся на просьбу Франкфуртского дома прислать серебра (первая партия прибыла 14 апреля), он позаботился о том, чтобы Лондонский дом получил прибыль на поставках. Дяди укоряли его, но понимали, что они находятся в его власти. Да и он сам не позволял им об этом забыть. Жесткую политику Лайонела поддержал Ансельм, который прибыл в Вену 10 апреля, чтобы расчистить отцовские «авгиевы конюшни»; с этой задачей он справился без всякого сыновнего сострадания. Столкнувшись с просьбой оказать больше помощи банку «Арнштайн и Эскелес» (а также еще одному венскому банкирскому дому, «Хайнрих и Вертхаймер»), Ансельм «…немедленно сообщил моему отцу в самых недвусмысленных выражениях, что, на основании всей моей власти как представителя [пяти] домов, я запретил дальнейшие финансовые жертвы… какими бы ни были последствия для торговли и положения в этом месте, и добавил, что мне придется немедленно уехать в знак протеста, если здесь попытаются на том настоять… Поверьте, милый дядюшка, здесь мне приходится играть роковую роль… меня будут проклинать как злого ангела моего отца… К сожалению, он находится в состоянии такого морального упадка и так придавлен сложившимся положением, что оставаться здесь вредно для его здоровья… Было бы гораздо лучше, если бы он уехал из Вены три месяца назад».

Взаимные обвинения отца и сына из-за того, что Венский дом рухнул в финансовую пропасть, во многом знаменовали собой конец безусловной власти второго поколения. В некотором смысле революция 1848 г. произошла в самом Доме Ротшильда.

Однако на самом деле Лондонский дом вовсе не был кредитором последней надежды. Способность Нью-Корта помочь Парижу и Вене во многом зависела от способности агентов Ротшильдов в Америке быстро переводить деньги в Лондон. 1848 г. стал суровым испытанием для агентства Белмонта: Ротшильды очень серьезно рисковали бы, если бы система дала сбой. Начиная с лета 1847 г. они испуганно наблюдали за тем, как Белмонт направляет значительные средства на спекуляцию табаком и финансирование американской войны против Мексики, начавшейся в мае предыдущего года. Уже в феврале 1848 г. Джеймс санкционировал его решение ссудить правительству США значительную сумму под залог казначейских векселей, чтобы выплатить задолженность в 15 млн долларов, предназначенную Мексике за территорию, переданную США по Договору Гуадалупе-Идальго. Что характерно, в то же время у Ротшильдов имелся агент и в Мексике — Лайонел Давидсон, который уже несколько лет ввозил туда медь Ротшильдов из Испании и продавал ее на мексиканских серебряных рудниках. Давидсон также участвовал в выплате компенсации. Шарфенберг на Кубе и Ганау в Новом Орлеане накануне европейского кризиса также авансировали приобретение крупных партий табака и хлопка соответственно. Они взяли на себя серьезные обязательства; как встревоженно заметил сам Джеймс: «Мы у них в руках». В самом деле, нет лучшего доказательства тогдашнего признания Белмонта, чем отчаянные письма, которые Джеймс посылал из Лондона и Парижа, упрекая Белмонта за участие в выплате компенсации Мексике и обвиняя его в том, что тот превысил свои полномочия. Наконец, в конце 1848 г. в Нью-Йорк послали одного из Ротшильдов — Альфонса, — как будто для того, чтобы призвать зарвавшегося агента к порядку.

Его приезд возымел действие. Справедливо опасаясь, что Альфонса прислали ему на замену, Белмонт поспешно отправил большие партии серебра в Лондон. Его поставки оказались одним из самых важных стабилизирующих факторов для финансового положения Европы в 1848 г. Без серебра, присланного Белмонтом, Лайонелу трудно было бы помочь своим родственникам на континенте. Но Белмонт всегда напоминал Ротшильдам, что он оказывает услуги, а не выполняет приказы. Как сообщал Альфонс, после ледяного приема в Нью-Йорке Белмонт вел себя «странно»: «Его положение одновременно полузависимое и полунезависимое, одновременно положение агента и корреспондента». Давно обсуждаемый замысел заменить его кем-то из членов семьи снова потерпел неудачу, разбившись об упрямство Белмонта и нежелание молодых Ротшильдов переезжать на постоянное жительство в США. Тем временем Белмонт проводил Альфонса в Новый Орлеан и продолжал вести дела как раньше, возобновив выплаты мексиканских компенсаций.

Вторым фактором, который способствовал выживанию Ротшильдов, стало ослабление денежно-кредитной политики европейских центробанков, что, несомненно, помогло покончить с крахом цен на ценные бумаги. Прецедент создал Английский банк, приостановив в октябре 1847 г. собственный закон о золотовалютном резерве; однако оказалось совсем не легко убедить партнеров в континентальной Европе последовать их примеру. Во Франкфурте никакого центрального банка не было, и понадобилось довольно много времени для того, чтобы убедить сенат создать некоторые источники кредитования в экстренных случаях. Положение в Париже немного улучшилось после того, как ослабел страх, что республика воспользуется Банком Франции как дойной коровой для принудительных займов. В дополнение к приостановке обмена банкнот на золото правительство учредило по всей стране местные отделения и сберегательные кассы, призванные поставлять банкам новые источники ликвидности, хотя вновь созданные учреждения оказались однодневками. Чем дольше продолжалась революция, тем больше Банк Франции укреплял свою власть, уничтожая провинциальные эмиссионные банки. В Вене Национальный банк наложил запрет на экспорт серебра и золота, а в мае приостановил конвертацию валюты. В каждом случае, конечно, существовала угроза переизбытка бумажных денег, и не один Ансельм боялся скатывания Центральной Европы в инфляцию (история с ассигнатами еще не забылась). И снова решающую роль сыграла возможность Ротшильдов получать серебро из Америки и Англии, так как они сумели пополнить запасы континентальных центральных банков. Уже в апреле Банк Франции направил в Нью-Корт заказы на крупные партии серебра. Перепектива подобной сделки давала Ансельму важный рычаг влияния в переговорах об огромном количестве векселей его отца, по которым подошел срок платежа; ему удалось пролонгировать выплаты на два года. Однако для того, чтобы договориться, ему пришлось прибегнуть к откровенной угрозе: «Либо пролонгация векселей, либо крах банков Эскелеса и Вертхаймера, после чего не только обанкротятся многие другие банки здесь и в провинциях, но и будет серьезно скомпрометирован портфель самого Национального банка».

Настал критический миг в деле спасения Венского дома. В то же время для Парижского дома куда большую значимость приобретали операции с государственными финансами. Государственные займы, сделанные в 1847 г., Ротшильды причисляли к своим самым обременительным обязательствам. Единственным способом уменьшить бремя были невыгодные сделки. Таким образом, ведя переговоры с Национальным банком, Ансельм параллельно договаривался о реструктурировании обязательств отца перед австрийским казначейством. И во Франкфурте Майер Карл старался договориться с Касселем и Германским союзом. Даже в Неаполе пришлось добиваться соглашения с правительством о выплате процентов по неаполитанским рентным бумагам. Однако в самом уязвимом положении Ротшильды находились в Париже, где у Джеймса осталось примерно на 170 млн франков трехпроцентных рентных бумаг, которые теперь котировались в среднем вдвое дешевле той суммы, которую он согласился заплатить за них правительству. Вместо того чтобы смириться с большим убытком и продать бумаги (иногда утверждалось, что он так и поступил), Джеймс старался избавиться от обязательств 1847 г.; и то, как он это сделал, может служить классическим примером переговоров с позиции слабости.

Ему пришлось очень нелегко. 24 февраля Джеймс нанес визит в министерство финансов, возможно, для того, чтобы выяснить, будет ли новый режим платить проценты по греческим облигациям, гарантированным предыдущим правительством (в обычных условиях Джеймс заплатил бы проценты сам). Речь шла о некоей услуге за услугу: на следующий день объявили, что Джеймс сделает крупный взнос в размере 50 тысяч франков в фонд пострадавших в уличных боях и что он намеревается «предложить свое сотрудничество хорошей и честной революции». Через день, 26 февраля, он отправился в префектуру полиции. Коссидьер обвинил его в том, что он якобы контрабандой вывозил деньги из Парижа, готовясь и сам бежать за границу. Джеймс все категорически отрицал, балансируя между жалобами на то, что он почти банкрот, и намеками, что в его распоряжении миллионы: «Люди думают, что я набит деньгами, а у меня только бумага. Мое состояние и моя наличность превращены в ценные бумаги, которые сейчас ничего не стоят. Я совсем не желаю объявлять себя банкротом, и если я должен умереть, так тому и быть; но бегство я считал бы трусостью. Я даже написал родственникам и попросил их прислать мне средства, чтобы я мог выполнить свои обязательства; и если хотите… завтра же я познакомлю вас с моим племянником».

Деньги снова перешли из рук в руки: Коссидьер попросил, чтобы Джеймс открыл кредит ситценабивной фабрике, на которой трудились 150 рабочих. Просьба была исполнена на следующий день; Джеймс привел с собой Лайонела. Коссидьеру, кстати, вручили 2 тысячи франков «для раздачи по [его] усмотрению». Для Джеймса это был пустяк, но ставки поднялись в начале апреля, когда правительство неожиданно потребовало 500 тысяч франков, остаток от ипотечного кредита, выданного до революции Луи-Филиппу. В то же время ему напомнили о крупной сумме, которую его железнодорожная компания была должна государству.

Джеймс ответил на эти требования сочетанием угроз и лести, как записала Шарлотта в своем дневнике: «Падение Дома Ротшильдов станет ужасной катастрофой для Франции. Это означало бы одним ударом убить курицу, которая несет золотые яйца, и навсегда отказаться от возможности [того, что она окажет] какие-либо общественные или частные услуги. Правительство не может продавать с аукциона золотые дома семьи: поместье Ферьер продать невозможно; отель „Флорентен“ стоит пустой, и в нынешних обстоятельствах его невозможно сдать. Однако, если они пощадят жизнь нашего дяди — под чем я имею в виду лишь его финансовую жизнь, — тогда он может оказать услуги не только государству, но и отдельным членам правительства… Говорят, в Англии не принято благодарить за оказанные услуги. Мы, конечно, ничего подобного не ожидаем, но, по-моему, можно рассчитывать хотя бы на признание за те услуги, которые еще предстоит оказать. Наш дядя только что очень помог Ламартину, Коссидьеру и Кремьё».

В то же время, если бы потребовали немедленного возмещения денег, которыми владела Северная железная дорога, «тридцать или сорок тысяч рабочих остались бы без работы, которую гарантировало им государство, и расходы… казначейства на безработных выросли бы существенно».

Не всех убедили заверения Джеймса в том, что на карту поставлена его «финансовая жизнь». Прекрасно демонстрируя влияние «социализма» даже на финансовый сектор, клерки в банке «Братья де Ротшильд» выразили протест, когда Джеймс оправдывал снижение их жалованья на том основании, что «у меня сократились операции». «Да вы ничего не потеряли, — заявил один из протестующих. — Вы богаче, чем кто бы то ни было, и мы не согласны [со снижением платы]». Зато Джеймсу удалось купить себе драгоценное время. К тому времени, как государственная комиссия приняла решение в пользу выкупа государством концессий у компаний, шла третья неделя мая. Всего через месяц политическая обстановка в Париже изменилась. «Июньское восстание» (22–28 июня), по всей видимости, спонтанный мятеж рабочих, было жестоко подавлено войсками под командованием генерала Эжена Кавеньяка.

Маркс поставил горький диагноз «Июньскому восстанию» и его последствиям: он писал, что «буржуазия» в целом объединилась с авторитаризмом и милитаризмом, чтобы раздавить пролетарскую революцию. По контрасту с революцией 1830 г., однако, Ротшильды почти ничего не сделали, чтобы способствовать восстановлению «порядка» (как они почти ничего не сделали, чтобы способствовать разрешению различным дипломатическим конфликтам революции). Наступление Кавеньяка они всего лишь приветствовали — причем осторожно. Более того, они недвусмысленно избегали помогать ему: Джеймс отправил Альфонса во Франкфурт, чтобы тот не ввязывался в драку, что непременно произошло бы, если бы он остался. Таким образом, внешне наведение «порядка» военным путем казалось deus ex machina. То же самое происходило в Неаполе, где Фердинанд в августе распустил парламент и успешно вернул себе Сицилию; то же справедливо и для Вены: в начале ноября Виндишгрец начал артиллерийский обстрел города и вынудил революционеров сдаться.

И все же Ротшильды умели удержаться на плаву при смене политических течений. Реконструкция республиканского режима при Кавеньяке предоставляла идеальную возможность не только для того, чтобы похоронить проект национализации железных дорог, но и для того, чтобы реструктурировать долги Северной железной дороги государству и разрешить вопрос с долгом 1847 г. Позже утверждали, что правительство именно тогда подняло Парижский дом «со дна» — к большой досаде внуков Джеймса, которые упорно отрицали, что их банк когда-либо зависел от вмешательства государства. Слова «поднять со дна» вводят в заблуждение, и все же в них есть доля истины, как и в обвинениях правительства задним числом, которое якобы проявило излишнюю щедрость. В целом Джеймс занял тогда позицию, которую предсказал Бальзак за несколько лет до того: позицию важного должника, который столько должен своим кредиторам, что они не могут допустить, чтобы он обанкротился. Боясь, что иначе Джеймс не сможет возобновить выплаты казначейству, правительство считало себя обязанным изменить условия займа 1847 г. Его решение вполне можно понять: угрожая правительству гибелью «курицы, которая несет золотые яйца», Джеймс косвенно угрожал крахом финансовой системы Франции. Как предполагал в то время Мериме, финансовое положение правительства было «дьявольским»; крах «Братьев де Ротшильд» еще больше ухудшил бы его.

Гораздо легче было работать в сотрудничестве с «бароном». Поэтому Лайонел, приехавший в Париж в июле, застал Джеймса, как в старые времена, уединившимся с министром финансов. Он был «теперь в большом фаворе, а поскольку ни один другой банкир или человек с деньгами или положением не вышел вперед и не предложил свои услуги, к нему, естественно, относятся весьма почтительно». Однако средство, к которому прибег для достижения цели новый министр финансов Годшо, — конвертировать трехпроцентные облигации 1847 г. в пятипроцентные, — возможно, было сверхщедрым, поскольку в конечном счете с его помощью убыток в размере 25 млн франков превратился в прибыль в размере 11 млн. То, что Годшо был евреем (как и Кремьё, еще один умеренный республиканец, связанный с Джеймсом), лишь внушало радикалам подозрения в сговоре с целью помочь Ротшильду. Более того, Джеймс, возможно, преувеличивал опасность собственного финансового краха, чтобы минимизировать убытки в связи с займом 1847 г. Хотя Ротшильды и не состояли в сговоре с Годшо, они считали его «ни в коей мере не практичным человеком», который «разбирался в бирже не больше, чем человек с луны [так!]».

На самом деле еще до «Июньского восстания» положение Ротшильдов постепенно стабилизировалось в течение по крайней мере месяца. Уже на последней неделе мая Шарлотта могла подтвердить свою веру «в светлое будущее Европы и Ротшильдов». Приехав в июне во Франкфурт, Нат увидел, что Амшель еще злится на Лайонела, но в финансовом плане все вполне стабилизировалось. Баланс составлял по меньшей мере 26 млн гульденов; кроме того, имелись резервы слитками на 400 тысяч ф. ст. Более того, английские Ротшильды пришли в изумление, узнав, что Амшель продает Венскому дому серебро, которое он всего за несколько недель до того получил от Лондонского дома. Еще одним признаком нормализации стало серьезное возобновление переговоров о новом контракте на ртуть с Испанией (где все более серьезную угрозу представлял Бэринг). Это совпало с взволнованными сообщениями от Давидсона об открытии новых месторождений серебра в Чили и Перу, которые, по его мнению, скоро взорвут рынок ртути. В августе у Джеймса, Лайонела и Ансельма дела вполне наладились — теперь они составляли доминирующий триумвират в семье, — и они встретились в Дюнкерке, чтобы инвентаризировать общие счета. Однако лишь некоторое время спустя тем, кто не входил в семью, стало очевидным, что Ротшильды выжили. Когда радикальная газета «Набат трудящихся» в августе посвятила передовую статью этой теме, тон статьи был ироническим; однако в призыве к Джеймсу одолжить свои сказочные финансовые ресурсы делу республики угадывается даже восхищение: «Вы — настоящее чудо… Несмотря на законное большинство, Луи-Филипп пал, Гизо исчез, конституционная монархия и парламентские методы полетели за борт; однако вы непоколебимы! <…> Где Араго и Ламартин? Им конец, а вы выжили. Банковские короли переживают процесс ликвидации, их конторы закрываются. Шатается земля под ногами крупных промышленных и железнодорожных магнатов. Акционеры, купцы, фабриканты и банкиры гибнут вместе, как большие, так и маленькие; вы один среди всех этих развалин остаетесь нетронутым. Хотя ваш дом ощутил первые толчки в Париже, хотя действие революции преследовало вас от Неаполя до Вены и Берлина, вы остаетесь непоколебимым перед лицом движения, которое затронуло всю Европу. Богатства уходят, слава разрушена, владения разбиты, но еврей, монарх нашего времени, сохранил свой трон… И это не все. Вы могли бежать из нашей страны, где, выражаясь библейским языком, горы прыгают, как бараны. Вы остаетесь, объявив, что ваша власть не зависит от древних династий, и вы отважно протягиваете руку молодым республикам. Не убоявшись, вы храните верность Франции… Вы не просто государственный деятель, вы — символ доверия. Сейчас не время, чтобы банк, это мощное орудие среднего класса, вершил людские судьбы? Не став министром, вы остаетесь просто велич[айшим] дельцом нашего времени. Возможно, вы работаете еще дольше, чем раньше, и ваша слава — а вы неравнодушны к славе — еще возросла. Приобретя корону из денег, вы достигнете… апофеоза. Неужели вам это не нравится? Признайте это достойным поводом, и когда-нибудь Французская республика предложит вам место в Пантеоне!»

Такие дифирамбы казались несколько преждевременными: еще в ноябре ходили слухи, что Джеймс собирается начать процедуру банкротства. Но Ротшильды в самом деле уцелели. Теперь мы знаем, как они этого добились. Кроме того, можно понять, почему в свое время их спасение казалось почти чудом.