Гаранты мира

На самом деле Ротшильды получали возможность подкрепить свои дипломатические шаги не столько отказывая каким-либо государствам в деньгах, сколько предоставляя их им. Классической иллюстрацией данного положения служит способ, каким они отвечали на просьбы о кредите из тех мест, где вспыхивала революция.

Начиная с 1827 г. Ротшильды вели дела с банком «Сосьете женераль» (Societe Generale) со штаб-квартирой в Бельгии. Через несколько дней после начала революции в Бельгии Джеймс возобновил контакты с «Сосьете женераль» и за несколько месяцев авансом выделил им свыше миллиона франков, чтобы помочь партнерам пережить бурю революции. В то же время они с Натаном обсуждали возможность предоставить заем Голландии, предположительно в виде «пряника», чтобы скорее убедить короля Голландии признать отделение Бельгии. В подобном займе Соломон усматривал способ помочь «сдерживать наших поджигателей войны». Натан имел в своем распоряжении не только «пряник», но и «кнут»: в августе 1831 г., когда голландцы вторглись в Бельгию, он сразу же предложил продать оружие правительству в Брюсселе. Только после того, как голландцы отступили и готовы были смириться с потерей Бельгии, Натан и Джеймс возобновили переговоры о предоставлении королю Нидерландов шестипроцентного займа, «ибо, если у него есть деньги, он не станет думать о военных действиях» — не говоря уже о том, что «голландское правительство может принести нам много денег».

В случае с Бельгией, хотя Джеймс был убежден, что «там можно нажить состояние», братья выжидали до тех пор, пока Леопольд не подпишет «24 статьи». В конце 1831 г., вместе с бельгийским банкиром Оси, они разместили заем на сумму в 2,75 млн ф. ст. — в пять раз больше, чем заем, выделенный Голландии в предыдущем году. Такой шаг можно считать чем-то вроде азартной игры, учитывая, что тогда никто не мог быть до конца уверен в том, что разногласия разрешатся дипломатическим путем. Любопытно, что на британской карикатуре того времени, названной «Протокольное общество в волнении», изображены представители великих держав, собравшиеся на Даунинг-стрит. Стоящий слева Натан жалуется: «Фаши прокотолы песполесны; майн Готт, коспота, если фы все не разъясните, я больше не дам вам денег — на что мне фаши опликации?» (см. ил. 9.1). На гравюре работы J. W. W. того же периода Натан ощипывает бельгийского гуся, приговаривая: «Будьте прокляты фы и фаши бельгийские опликации!.. клянусь, они не стоят столько же, сколько испанские опликации» (см. ил. 9.2).

9.1. S. W. Fores. Протокольное общество в волнении, или Участники переговоров в тупике. Сценка на Даунинг-стрит (1831)

9.2. J. W. W. Ощипывание гуся, или Как друзья и союзники поддерживают Бельгию (1831)

Что касается Ансельма, он боялся, что «дело окончится плохо, поскольку я считаю, что Бельгия еще много лет не сможет приносить дивиденды». С другой стороны, продолжал он, «нужно получить какую-то прибыль… Мы должны принимать положение как должное и наживаться на безумии мира». Учитывая, что в тот период, когда облигации продавались инвесторам, голландцы не возобновляли военных действий, Ротшильдам как андеррайтерам это было выгодно. На тот же случай, если бы голландцы снова вторглись в Бельгию, «существовало условие, по которому, в случае войны, нам больше ничего не нужно принимать». Как сообщал Джеймс, брокеры и банкиры «расхватывали [облигации] как горячие пирожки» еще до того, как заем был выпущен, хотя к тому времени, как прошла эмиссия, вести о беспорядках в Риме и отсрочках в ратификации соглашения о независимости Бельгии несколько ослабили спрос, что вынудило Джеймса поддержать рынок с помощью выкупа облигаций.

Весной 1832 г., когда Голландия находилась в дипломатической изоляции, братья подготовились к дальнейшим шагам. После дипломатического урегулирования Бельгия осталась должна Голландии, так как до 1830 г. часть объединенного голландского долга была ассигнована новому правительству в Брюсселе. Братья усмотрели в такой ситуации удачную перспективу для себя. «Здесь можно делать деньги, — писал Джеймс. — Милый Натан, если ты обещаешь немного Талейрану, он устроит так, что тебя назначат агентом для управления долгом, каким выступал Бэринг между Францией и великими державами [в 1815 г.]». Можно «получить прибыль, если мы встанем между Бельгией и Голландией», — конечно, при условии, что между этими странами больше не будет войны. В августе 1832 г. появились предпосылки для второго займа на сумму в 1,9 млн ф. ст.; треть займа должна была быть выпущена Ротшильдами в Париже — несмотря на предупреждение французского правительства, что «с нашей стороны будет безумием давать деньги бельгийцам именно сейчас и предоставлять им все возможности для развязывания войны». Томас Рейке, денди, который в то время вел дневник, придерживался иной точки зрения: «Бельгийский вопрос так же требует урегулирования, как и год назад, — записал он 12 сентября. — Мандаты конференции бесполезны. Голландия ни на йоту не отклонится от требований. Леопольд и готов уступить, но бельгийцы и слышать ничего не желают. Его казна пуста, а Ротшильды не дадут взаймы, не связав бельгийцев обещанием не воевать. Но стороны наверняка придут к компромиссу, так как интересы биржевиков должны возобладать. Всем европейским государствам нужны деньги, и падения облигаций они боятся больше всех прочих несчастий».

Однако в ноябре следующего года, когда французские войска вошли в Бельгию, чтобы принудить Голландию признать свои условия, настал черед Джеймса перестраховаться, когда бельгийский министр обратился к нему с просьбой о краткосрочном займе в 10 млн франков. «Им… надо помочь, — устало писал Джеймс, — так как в противном случае они просто не будут знать, как поступить, и наделают глупостей… Одним словом, у этих людей… нет денег, и… не хватает ума, чтобы их нажить». Он ворчливо называл Бельгию «паршивой страной». Только когда стало бесспорно ясно — он получил заверения и от Луи-Филиппа, и от Меттерниха, — что Голландия находится в дипломатической изоляции и ей придется молча согласиться с продолжающейся бельгийской оккупацией Люксембурга и Лимбурга, Ротшильды согласились помочь бельгийцам. В сотрудничестве с банком «Сосьете женераль» Парижский дом взял на себя выпуск более половины новых казначейских векселей. Решение предоставить ссуду молодому государству во многом было рискованным шагом, так как Ротшильды не могли знать заранее, чем закончится дипломатическое противостояние. Однако риск окупился, не в последнюю очередь потому, что Бельгия оказалась одним из локомотивов европейской индустриализации.

С Польшей все вышло по-другому. Хотя у Ротшильдов имелись деловые связи в Варшаве, как и в Брюсселе, они никогда не были всерьез заинтересованы в успехе польского восстания. Если не считать выражений сочувствия — «бедные поляки, мне их жалко», — писала Шарлотта матери, — они никак не помогали этому восстанию; наоборот, как мы видели, они хотели предоставить России заем, который пошел бы на подавление восстания, и даже продавали оружие Санкт-Петербургу.

И в Италии о помощи революции не было и речи. Там, еще до того, как политическая ситуация была взята под контроль, братья предоставили Папской области заем в размере 400 тысяч ф. ст. — в сотрудничестве с итальянским банкиром по фамилии Торлонья. Этот заем особенно привлек внимание современников: в 1830-е гг. одних веселило, других приводило в ужас, что еврейский банк ссужает деньги папе римскому. Так, широко обсуждалась аудиенция, данная папой Карлу в январе 1832 г. «Наконец-то восстанавливается тот порядок, какого желал Господь, создавая мир, — язвительно замечал Бёрне. — Бедный христианин целует папе туфлю; богатый еврей целует ему руку. Если бы Ротшильд предоставил римский заем под 60, а не 65 процентов и таким образом подарил папскому камергеру еще 10 тысяч дукатов, возможно, ему позволили бы броситься его святейшеству на шею. Ротшильды, конечно, благороднее, чем их предок Иуда Искариот. Он продал Христа за 30 сребреников; Ротшильды купили бы Его, если бы Он продавался».

«Подобно языческому Риму, христианский Рим тоже побежден и даже обязан платить дань», — злорадствовал даже более сочувствующий Гейне, вызывая в воображении картину, как представительный папский эмиссар приезжает в контору Ротшильда на улицу Лафит, чтобы доставить «римскую дань» «светловолосому молодому человеку… который немного старше, чем выглядит, и чья аристократическая, величественная бесстрастность столь прочна и положительна, что можно подумать, будто у него в кармане все деньги мира. И в самом деле — в его кармане все деньги нашего мира; его зовут Джеймс де Ротшильд… Зачем же… теперь нужен Талмуд?» «Еврейский банкир говорит: [Бог] дал мне королевскую власть богатства и постижение изобилия, которое является верховной властью общества, — писал в июле 1837 г. Альфред де Виньи. — Теперь еврей управляет папой и христианским миром. Он платит монархам и покупает государства».

По правде говоря, в разумности такого шага сомневались сами Ротшильды. Сначала Джеймс хотел уступить ведущую роль в операции двум английским банкам, «Уилсон и К?» и «Райт и К?» — по двум причинам:

«Во-первых, мы евреи, и, будь у нас другой папа, дурной человек, он мог бы убедить себя, что заслужит пропуск в рай, если откажется что-либо платить евреям. Во-вторых, по-моему, финансовые дела папы находятся в плохом состоянии, так же, как и у Испании, и если они решат не платить проценты, в таком случае нам не придется иметь с ними дело напрямую».

В то же время они с Лайонелом боялись, что, в то время как английским банкам легко будет продать их доли из-за «уверенности в том, что они сумеют распределить свои доли между их друзьями-католиками», Ротшильдам, «у которых совсем другие связи и нет уверенности в друзьях его святейшества, не следует заниматься этими облигациями; они будут обязаны вложить собственный капитал в трудно реализуемые бумаги». Отчасти это объясняет не характерную для Ротшильдов осторожность, когда они предложили выпустить заем тремя отдельными траншами, сохранив за собой возможность отказаться от займа после первого транша. С другой стороны, стабилизация папских финансов сулила по крайней мере краткосрочные дипломатические выгоды, потому что, как согласились Перье, Поццо и Аппоньи, «папе нужны деньги, и если он их получит, он позаботится о сохранении мира». Более того, обществу требовалось больше займов, чем предвидел Джеймс, что привело к тому, что в процесс переговоров в последнюю минуту внесли поправки — к неудовольствию Уилсона и Райта, сообразивших, что их вытесняют. Облигации, выпущенные по курсу 70, но вскоре выросшие до 79, оказались «превосходным дельцем», как с облегчением докладывал Лайонел. Хотя возобновление беспорядков в феврале 1832 г. породило временный регресс, летом того же года облигации достигли пика в 83 и росли дальше с небольшими колебаниями до 1835 г., когда они дошли до номинала.

С первого взгляда во всем этом можно усмотреть некоторое противоречие, что согласуется с мнением Гейне о двойственном отношении Ротшильдов к революции: они одновременно ссужали деньги революционным государствам вроде Бельгии и консервативным государствам вроде Ватикана. Однако при ближайшем рассмотрении можно найти в их политике последовательное разумное обоснование: Ротшильды давали деньги молодым государствам, если их поддерживали пять великих держав. Официальные или неофициальные гарантии увеличивали привлекательность займов независимо от того, предоставлялись ли они независимой Бельгии или Ватикану, где реформы проводились лишь для вида. В этом смысле они продолжали политику, начатую ими в 1820-е гг., которую неверно истолковывали современники, назвавшие Ротшильдов банкирами Священного союза. Очевидным предвестником поддержки Бельгии стал заем, который Ротшильды предоставили Греции. Уже в феврале 1830 г., когда Леопольда Саксен-Кобургского называли возможным монархом нового королевства, Джеймс призывал Натана: «…нанеси визит своему Кобургу, так как с Грецией можно будет вести дела. Англия уже согласилась, что, если Кобург готов принять предложение, они гарантированно будут платить стране ежемесячно столько же, сколько Франция и Россия; в настоящее время он ведет с ними переговоры, чтобы Англия присоединилась к гарантиям вместе с Францией и Россией».

Приготовления оказались преждевременными. Лишь в мае 1832 г. великие державы подписали договор, который гарантировал заем новому королю, — к тому же им стал не кобургский и уж тем более не голландский, как предсказывал Людвиг Бёрне, а баварский принц. Однако Ротшильды по-прежнему готовы были заниматься займом, за который вели тяжелый бой с баварским банкиром д’Эйхталем и испанцем Агвадо. Сама Греция могла быть и «бесполезной», но заем в 60 млн франков под гарантии Франции, Англии и России казался надежным предприятием. Чувство было взаимным. Аппоньи выразил мнение всего дипломатического корпуса, заявив: «Месье Ротшильд, невозможно, чтобы такая крупная операция, в которой заинтересованы все великие державы, проходила без вашего участия»[102]. И наоборот, там, где великим державам было трудно договориться — например, в португальском вопросе, когда в 1830–1834 гг. из Бразилии вернулся Педру, успешно низложив своего брата Мигела, — Ротшильды держались на расстоянии.

В многополярном мире, в котором пять великих держав со своими интересами стремились разрешить международные кризисы, не прибегая к войне, Ротшильды действовали не столько с целью обеспечить мир — для этого их власть была слишком ограниченной, — сколько для того, чтобы гарантировать его после того, как мир был заключен.