НАД ОЗЕРОМ ДАСТЕ

Правы те, кто говорит, что климат островов Кергелен — непрерывная поздняя осень.

Обер де ла Рю

Ночью не спалось. Я то и дело вскакивал и поглядывал на часы — боялся пропустить первую шлюпку. Когда поднялся, не было еще и четырех. Матросы на палубе уже готовили шланги. Моторист в шлюпке пробовал запустить мотор. Старпом, хотя и крутился вчера допоздна, был уже на ногах, скорей всего не ложился вовсе.

Вскоре вся наша геологическая группа высыпала на палубу. В последний момент к нам присоединился начальник обсерватории Мирный — Василий Семенович, ему тоже захотелось полазить по скалам и осмотреть их.

С первой шлюпкой нас переправили на берег. Мишеля теперь с нами не было, мы оказались предоставленными сами себе и небольшими группами разбрелись по берегу. Геологи устремились к ближайшим скалам. Мы с Василием Семеновичем отправились вдвоем по ущелью — нам хотелось проникнуть в глубь острова.

Поднявшись метров на сорок, мы увидели озеро, из которого изливался бурный поток, получивший название водопада.

Озеро лежало среди темных сопок, которые гигантскими, слегка наклонными ступенями спускались к самому водному зеркалу. Ступени отмечали последовательное излияние лав. Давно заглохли вулканические процессы, благодаря которым возникли несколько десятков миллионов лет назад эти острова. Немало изменений произошло с той поры. Небольшие пласты бурого угля, обнаруженные на Кергелене, свидетельствуют, что здесь прежде росли леса. Шло время, менялись очертания материков и океанов, перестраивались воздушные и морские течения, и вот повеяло холодом с юга — началось великое антарктическое оледенение. Понижение температуры привело к образованию на Кергелене собственных ледников. Они возникли вначале в горах, потом, увеличиваясь в размерах, вышли на прибрежную равнину и заняли почти весь остров. К нашему времени несколько потеплело, и льды снова отступили в горы.

Все эти изменения протекали в геологическом масштабе времени, несоизмеримом с человеческой историей, и хотя человек не был свидетелем этих грандиозных перестроек, он сумел воссоздать их, ибо в природе ни один процесс не проходит бесследно. Отпечаток прошлого хранят на себе эти угрюмые скалы, над которыми непрестанно трудились великие скульпторы: лед и пламень, ветер и вода.

Раскинувшееся перед нашими глазами озеро Дасте светлым полумесяцем уходит в глубь острова. Оно названо в честь капитана одного из старых промысловых судов. Я знал из книги Обера де ла Рю, что обойти озеро можно часов за десять. Таким временем мы, увы, не располагаем, дай бог осмотреть хотя бы половину.

Склоны близ воды покрыты сочной зеленью. Однако оказалось, что это отнюдь не лучшее место для прогулок: мы с трудом вытаскиваем сапоги из вязкой, засасывающей грязи, кроющейся под тонким чехлом зеленого мха.

Выше по склону — суше. Здесь среди кустиков ацены многочисленные норы кроликов. Одни зверьки убегают от нас, другие предпочитают прятаться в норах: из-под земли доносится их испуганное сопение. Бедная ацена! Стебли ее объедены, обгрызаны, повсюду клочья грязного пуха, шарики помета.

Мы взбираемся на сопку, господствующую над озером. Разговор с Василием Семеновичем пока не ладится. Хотя знакомы мы очень давно, еще по первым антарктическим экспедициям, судьба нас никогда не сводила близко.

Василий Семенович — полярник-ветеран, крепко сбитый, широкий в кости, с крупными чертами лица и серо-голубыми глазами. Взгляд у него словно бы оценивающий, взвешивающий, то ли с легким лукавством, то ли с хитрецой. Он не раз зимовал и в Арктике, и в Антарктиде, четырежды возглавлял станцию Восток — полюс холода нашей планеты. Василий Семенович и в пятый раз туда собрался, но в самый последний момент руководство распорядилось по-своему — назначило его начальником обсерватории Мирного. Климат там, конечно, помягче, но забот не меньше, зимовщиков раз в пять больше, чем на Востоке.

Наслышан был я, что он очень требователен к подчиненным, но и себе спуску не дает. В Москве, в управлении, он занимал довольно ответственный пост по материально-техническому снабжению. Но вот вновь потянуло его в Антарктиду, в шестой раз, хотя лет Василию Семеновичу не так уж мало: в коллективе Мирного он один из двоих, кому за пятьдесят. Однако выглядит он моложе многих. И волосы густы, и седины в них почти нет. Чувствуется могучая порода. Именно такими представлял я поморов, первопроходцев нашего Севера.

Мы хлюпали резиновыми сапогами по мокрому грунту, перебрасываясь редкими фразами. Небо хмурилось, низкие облака стлались над сопками, и вот уже начал моросить дождь. Мы, как на грех, хотя и надели свою теплую антарктическую одежду, но не имели плащей. На шестом континенте плащ — бесполезная вещь, дождей там не бывает. Кергелен же можно смело назвать островом дождей.

Я пристроился под козырьком скалы в сухой нише и достал полевой дневник. Василий Семенович тут же рядом осматривал скалу в поисках красивых минералов. Потом мы позавтракали свежевыпеченной в судовой пекарне буханкой и шоколадом, поговорили о кроликах, пожалели, что у нас нет ружья (вот бы пир закатили на судовом камбузе!), и отправились дальше.

Теперь было рукой подать до вершины сопки. Топкие зеленые «лужайки» остались внизу. Мы взбирались по скалам, покрытым пятнами лишайников, бежевых, светло-зеленых, черных. Преобладали плотно прижатые, словно припаенные к камню, корочки — так называемые накипные лишайники. Они, казалось, слились с породой, и отодрать их можно было только с помощью ножа. Подобных лишайников много и на южнополярном континенте: им не страшны самые свирепые ураганы. Однако близ вершины стали попадаться другие виды — пышные кустики высотой в два-три сантиметра. Их не часто встретишь в Антарктиде, и я беру несколько покрытых растениями камней в свою коллекцию.

Скальная вершина сопки испещрена выемками, по форме похожими на стаканы. Болышая часть их до краев заполнена водой. Мне приходилось видеть каменные «стаканы» и в Антарктиде. Их образование скорее всего связано с морозным выветриванием. Замерзающая в углублениях вода постепенно разрушает вокруг себя горную породу.

На Кергелене можно встретить необычные стаканообразные формы выветривания. Такого рода формы встречаются и в Антарктиде.

Сопка, на которую мы поднялись, вызвышалась метров на двести над озером. Полюбоваться видом с вершины нам, однако, не удалось: окрестности скрывались в облаках. Косой дождь, на который мы старались не обращать внимания, сменился снегопадом. Крупные хлопья мокрого снега застилали горизонт. Сквозь эти косо летящие белые полосы еще некоторое время проглядывала стальная поверхность озера, темнели сопки противоположного берега, но вот и эта картина растворилась в снегопаде.

Перспектива исчезла, окружающий мир сузился. Снежное облако, казалось, поглотило нас. Скалы под ногами побелели. И хотя снег тут же таял, нового выпадало в избытке.

Несмотря на непогоду, не хотелось отказываться от замысла проникнуть подальше в глубь острова. Я предложил Василию Семеновичу оставить уже изрядно нагруженный образцами рюкзак в сухой нише, а самим отправиться дальше налегке.

Мы карабкались по скалам, спускались в расщелины, пересекали ручьи, даже фотографировали друг друга, невзирая на снегопад, и постепенно разговорились. Холодок отчуждения, обычный при общении недостаточно знакомых людей, почти рассеялся.

Меня уже давно интересовал вопрос, какими качествами должен обладать полярный руководитель. Ведь от него в немалой степени зависит успех работы далекой, затерянной на краю Земли антарктической станции. Василий Семенович был признанный полярный лидер, и я приглядывался к нему с особым вниманием.

Думаю, я не ошибался, представляя его человеком весьма одаренным. Возможно, ему в чем-то везло. Без удачи, пожалуй, никому не обойтись. Натуре Василия Семеновича присущи основательность, упорство. Природа наградила его сметливостью, сообразительностью и не обидела честолюбием: ему нравилось быть начальником. Но он не почивал на лаврах, а энергично работал, думал. Учитывал опыт свой и чужой, умел быть достаточно гибким, предусмотрительным. Словом, Василий Семенович был человеком незаурядным. Даже обороты его речи, порой угловатые, были выразительными, незатертыми. К примеру, вспоминая о том, как строили Восток, с одобрением, заметил: «Плотники охорашивали дома». Рассказывая на корабле новичкам о Мирном, он упомянул о кладбище на близлежащем островке, где покоились погибшие в Антарктиде полярники, и тут же добавил: «Хорошие могилы, на цепях, но не дай бог туда попасть, не за тем едем».

Василий Семенович законно гордился правительственными наградами, которыми был наделен достаточно щедро. Стремился получить новые и не скрывал своего желания. Но зарабатывал их не ловча, а честным, далеко не легким трудом. Он с успехом справлялся с весьма ответственными и трудными заданиями. Четыре благополучные зимовки на полюсе холода говорили сами за себя. Наверняка иной раз Василий Семенович совершал ошибки, но умел учиться на них и в конце концов добивался успеха.

Притом был он человеком, что называется, земным, отнюдь не простым по характеру, порой жестким и грубоватым в обращении. Оправданно ли это? Известно, что на зимовках, особенно таких дальних, как в Антарктиде, должна быть жесткая дисциплина. Излишняя мягкость и доброта начальника могут обернуться бедой для подчиненных. Правда, я знал одного деликатного, внешне вроде бы даже робкого начальника, который, однако, своим справедливым и заботливым отношением, тактом и умом завоевал всеобщее расположение подчиненных и был для них непререкаемым авторитетом. Всего этого он достиг без грозных приказов, не повышая голоса, не подчеркивая свою роль начальника, Лично мне импонировал именно такой, интеллигентный тип руководителя.

Василий Семенович принадлежал к числу начальников, утверждающих себя, что называется, силой, властью. «Приказы начальника не обсуждаются. Начальников не выбирают. Их назначают, или их бог дает» — были его любимые изречения.

Как бы то ни было, он добивался успеха. На его зимовках был порядок, ЧП почти отсутствовали, планы работ выполнялись, все зимовщики возвращались здоровыми и, как правило, довольными, хотя кое-кто и жаловался на его жесткость. Но победителей, как известно, не судят.