О ДРУЗЬЯХ-ТОВАРИЩАХ

Всем нам случалось, встретив товарищей... вспоминать о самых

тяжких испытаниях, которые мы пережили вместе.

Антуан де Сент-Экзюпери

...Это было ровно четверть века назад. В наиболее труднодоступные районы, к полюсам Земли, отправлялись тогда экспедиции вести исследования по Международной геофизической программе. Для меня то время особенно памятно — я впервые попал в Антарктиду. Нас было несколько таких ребят, студентов-практикантов, которым столь несказанно повезло.

Повезло нам и с научными руководителями. Они были не только крупными учеными, но и людьми приветливыми, доброжелательными. Это известные географы, профессора Константин Константинович Марков и Борис Львович Дзердзеевский, опытный полярный гидролог Павел Афанасьевич Гордиенко и другие. К нам, студентам, они относились внимательно и сердечно. Морской частью экспедиции, в состав которой мы входили и которая размещалась на дизель-электроходе «Лена», командовал гидрограф, капитан первого ранга Олег Александрович Борщевский.

Трюмы «Лены» были переполнены грузами для зимовщиков. Но мы запоздали с приходом в Антарктику, и припай — береговой морской лед, на котором безопаснее разгружаться — разрушился. Тем не менее разгрузиться было необходимо.

Начало февраля 1957 г. Эти дни запомнились на всю жизнь. Вот строки моих старых дневниковых записей.

«...Четвертый день «Лена» ищет место для выгрузки. Наконец швартуемся к ледяному барьеру в трех километрах к западу от Мирного. Место мало удобное, но лучшего нет. Барьер высотой до двенадцати — пятнадцати метров. Стрела крана еле достает до края. Кое-где видны трещины, нависают ледяные карнизы. Часть карнизов подорвали, обрушили взрывами, но другие пришлось сохранить, иначе груз неудобно подавать с корабля.

На одном из таких карнизов, против четвертого трюма, начала работать наша бригада из пяти человек: бригадир — главный механик Евгений Желтовский, три моряка и я. Карниз состоит из довольно рыхлого, слоистого фирна; лом уходит внутрь, как в масло. Если он рухнет, несдобровать: и высоко; и вода ледяная. А под обрывом выныривают хищные касатки — кормятся отбросами с камбуза. Когда находишься на карнизе, появляется странная настороженность. Если нужно принять груз и отцепить его от стрелы, подходишь к самому краю. Чувствуешь, вмиг все может оборваться. Подбираешься, словно готовясь к прыжку, говоришь почему-то тихо, почти шепотом. Из-за этого постоянного напряжения устаешь не столько физически, сколько морально.

Приближается конец двенадцатичасовой смены, и на напряженных лицах работающих на барьере появляются улыбки. Темп разгрузки ускоряется. Один за другим подходят трактора с волокушами — плоскими металлическими санями на прицепе. Трактор останавливается поодаль, а волокушу на тросе подают к краю барьера. Мы складываем на нее грузы, которые подаются краном из трюма.

Идет последний час. Лица товарищей веселы, слышатся шутки, и усталость вроде бы пропала. Становишься беспечным и забываешь о возможном обвале. Немного в стороне, метрах в двухстах, с треском рушится в воду небольшой ледяной карниз, но это уже никого не пугает, не настораживает. Кончаем смену. Нам полагается законных двенадцать часов отдыха. Последние груженые сани уходят от карниза.

Оглядываешься и замечаешь: какая же красота вокруг! Малиновые краски антарктического заката разлились на полгоризонта. Айсберг поблизости светится изнутри зеленовато-голубоватым огнем, а в его подводной части видны темные пещеры.

Довольные, мы шагаем по трапу на корабль, а навстречу нам — наша смена. Лица сменщиков хмуры, заспанны, им до веселья еще далеко. Подбадриваем товарищей, желаем им удачи, а сами идем спать.

3 февраля 1957 г. Пурга, затруднявшая накануне работу, прекратилась. Все кругом покрыто тяжелым, влажным снегом. Снег лежит на палубе, на оснастке судна, придавая кораблю нарядный облик. Небо прояснилось. Работается весело. Странно, но меня все же не оставляет чувство приближающейся опасности. Проходит четыре часа. Перерыв, полчаса отдыха на корабле. Встречаю своего руководителя — Константина Константиновича Маркова. Он идет в кладовую получать резиновые сапоги. На палубе слякоть — ботинки профессора размокли. Выдает обувь гидрограф Николай Буромский, он материально ответственный. Ему лет тридцать пять. У него рыжая бородка, запавшие выразительные глаза. Лицо его еще разгорячено работой. Он разгружал соседний, третий трюм, метрах в десяти от нас вдоль края барьера. Своеобразный человек Николай Буромский — корректный, предупредительный, но почти всегда с какой-то немного грустной улыбкой на лице. Но сегодня он весел. Утром получил радиограмму — семье выделили квартиру. Все его поздравляют, называют счастливчиком. У него праздник.

Вместе с Буромским на барьере работает мой сверстник, курсант Ленинградского высшего инженерного морского училища имени адмирала С. О. Макарова Евгений Зыков. Немногословный, спокойный, основательный. Курсантов в экспедиции несколько человек, и все они связаны тесной дружбой: все за одного, один за всех! И я тянусь к их группе. Женя Зыков как бы цементирует нас своим твердым «взрослым» характером. Геофизик Игорь Гончаров, мой сосед по кубрику, тоже в их бригаде. Он всех заражает оптимизмом, бодрым строением. Зато ремонтный механик Иван Анисимов, наоборот, неразговорчив. Из гидрографов в этой бригаде работает еще Анатолий Дадашев. У него восточная внешность и, чувствуется, такой же темперамент. Их бригадир — Роман Книжник — тоже гидрограф. Он постарше нас и кажется мне загадочным. Два месяца с ним на корабле, а ничего сказать про него не могу. Уж очень молчалив.

Друг мой Владлен Измайлов, тоже курсант ЛВИМУ, внизу, в трюме, стропит грузы. Молодежи на корабле много: около половины состава экспедиции не старше тридцати лет. В трюме, где работает Измайлов, обстановка мрачная: темновато, сыро, остро пахнет бензином. Только небо, как со дна колодца, виднеется над головой. У нас же на барьере море света, воздуха.

Поздно вечером выходим на последние три часа работы. Из трюма сейчас идут в основном бревна: в Антарктиде строительный материал на вес золота. Впрочем, не только бревна, все здесь ценно, ведь все привозное. Но вот наш трюм почти очищен. Стрела подает на барьер связку тонких металлических труб. Принимаем трубы, цепляем всю связку, за трос. Трактор оттащит их от края барьера волоком.

Наш бригадир Желтовский стоит рядом со мной, в пуховой куртке, застегнутой на все пуговицы. Вот он поднимает руку в рукавице, делает знак трактористу: можно оттягивать трубы. Тракторист трогает, трубы заскользили, оставляя за собой ржавые полосы. Как это Желтовский может работать в пуховике? Мне и в обычном ватнике не холодно, а стоящим рядом матросам жарко. Один работает в брезентовой робе нараспашку, щеголяет своей тельняшкой.

И опять есть несколько минут, чтобы осмотреться. Солнце скрылось на юге за ледяным куполом, и, хотя не уходит далеко и света достаточно, на океан, на лед ложатся длинные сиреневые тени. Антарктический полярный день на исходе. А в небе над морем чуть колеблется белесая, как под легким ветром, почти бесцветная бахрома. Полярное сияние! Я вижу его впервые. Думал, оно выглядит эффектнее.

И вдруг все сотрясает глухой гул. Прямо из-под самых моих ног рушится край барьера. Стоящий рядом бригадир Желтовский громко вскрикивает и мгновенно уходит вниз на огромной глыбе. Глыба на глазах разваливается, фигура его поворачивается и валится вниз головой. Обвалившаяся в воду масса тяжело ухает, вверх поднимаются брызги, смешанные со снежной пылью. Корабль отбрасывает в сторону. Расходятся крупные волны с крошевом снега и льда. На мгновение устанавливается тишина, словно заложило барабанные перепонки. Я стою один на самом краю барьера. Справа от соседей с третьего трюма раздается крик. Я поворачиваюсь. Еще мгновение назад там слышались веселые возгласы. А сейчас пусто. На тросе над морем свисают сани, а на их краю, зацепившись за угловую планку, болтается один человек — Роман Книжник. Сани тяжелые, трос не такой уж прочный, натянут, как струна, вот-вот лопнет. Я поднимаю руки, кричу. Тракторист, который находится метрах в восьмидесяти, недоуменно выглядывает из кабины: он еще не сообразил, что там у нас произошло. Но, увидев мои знаки, включает скорость. Сани медленно выползают на край барьера. Перекошенное лицо Книжника складывается в нелепую лыбку.

А внизу из хаоса ледяных обломков доносится голос Желтовского: «Алё, алё!» На небольшой льдине двое. Один лежит, уткнувшись в снег, другой бегает вокруг, машет руками, потом нагибается над лежащим.

Кто-то плывет саженками к кораблю. Ему сбрасывают с борта конец со спасательным кругом. Под самым обрывом на ледяной глыбе стоит еще один человек. Я узнаю Игоря Гончарова. Он сохраняет завидное хладнокровие. В воде плавают бочки, еще какие-то предметы. Сумерки, видно плохо. Где-то там, среди ледяных обломков, наш бригадир.

С палубы корабля крики, с мостика хриплый, срывающийя голос капитана: «Где шлюпки? Где шлюпки?» А шлюпок нет, моторы никак не заводятся.

«Алё, алё», — снова доносится слабеющий голос бригадира.

Мы стоим на краю барьера. И помочь ничем не можем. Не прыгнешь же туда вниз с пятнадцатиметровой высоты. А прыгнешь — тебя же нужно будет спасать.

И от невозможности помочь находит какая-то странная апатия: Книжник сидит на санях и улыбается, остальные смотрят вниз.

Вдруг разносится сирена нашего катера «Пингвин». На нем гидрографы выполняют промерные работы. А сейчас, на счастье, он только что пришел из Мирного, стоял у борта «Лены». Катер на всех парах подходит к тонущим, одного за другим их втаскивают на борт.

Проходит еще какое-то время. Появляются шлюпки. На веслах идут вдоль ледяного обрыва. Смотрят, все ли подобраны? С корабля в рупор голос Олега Александровича Борщевского просит назвать фамилии тех, кто остался на барьере. Мы поочередно выкрикиваем. Проходит еще полчаса. Выясняется, что вместе с обвалившейся частью барьера в воду упали девять человек. Трое из нашей бригады, шестеро из соседней, с третьего трюма. Там к моменту обвала как раз загрузили сани трехсоткилограммовыми бочками.

И вот сообщают: все упавшие обнаружены и находятся на борту, но двое скончались — Николай Иванович Буромский и Евгений Кириллович Зыков.

Не сразу до сознания доходит вся нелепость и непоправимость происшедшего. Случившееся обрастает подробностями. У Жени Зыкова оказался перелом позвоночника. Смерть наступила мгновенно. Николая Буромского убило бочкой. Наш Желтовский получил повреждение таза, но уцелел, не потонул, говорят, благодаря своей куртке на гагачьем пуху. Она не сразу промокла и держала его на воде наподобие спасательного пояса. В тяжелом положении механик Иван Анисимов: у него сломано бедро и поврежден череп, он без сознания. У остальных состояние вполне удовлетворительное.

Последующие несколько дней словно слились в один и окрашены одним настроением: все подавлены. Решается вопрос о дальнейшей разгрузке. «Лена» продолжает стоять на прежнем месте, уткнувшись носом в злополучный барьер. Гляциологи из Мирного, осмотрев его, делают заключение: выгрузка здесь слишком опасна. Но разгружаться надо. Иначе нашим товарищам на зимовке придется туго.

Остается использовать шлюпки. Грузим баллоны с ацетиленом. По десятку в одну лодку. Перевезти таким образом нужно около тысячи штук. На мысе Хмары у Мирного выгружаемся на прибрежную скалу. Дальше идет крутой подъем к станции. Сюда мы и затаскиваем баллоны, стараясь не стукать их о камни.

В перерыве развели на скале небольшой костер из обломков деревянной тары. Стояли молча вокруг, завороженно глядя на огонь. К вечеру похолодало, усилился стоковый ветер. Начала переметать поземка. Барьер «задымил». Шлейфы снега протянулись от его края, как длинные распущенные волосы. Над морем ветер терял силу, снежинки оседали в темную воду.

На другой день приспособили к выгрузке понтоны. В трюмах осталось несколько сот бочек с горючим. «Пингвин» и моторные лодки буксируют груженые понтоны к небольшому скалистому острову близ Мирного. Берег острова низок, удобен для выгрузки. Настилаем доски и катим по ним бочки.

От грустных мыслей отвлекают пингвины. Их тут целая колония, подвижных пингвинов Адели. Забавные создания. Они то сидят, нахохлившись, то резвятся, ныряя в воду. Цепочкой спускаются к берегу, смешно плюхаются в воду. А через некоторое время ловко выпрыгивают обратно на скалы и направляются к насиженным местам.

На соседнем острове, всего в нескольких сотнях метров от нас, сооружают могилы. Они будут в скальных нишах. Тела погибших эти дни находились в нескольких километрах к югу от Мирного, на куполе, где царит вечный холод и откуда к нам вниз скатывается стоковый ветер.

...Вечером 12 февраля на острове состоялись похороны. Мы проходим мимо ниши, прикрытой нависающими скалами. Прощаемся с товарищами.

...На шлюпке идем обратно к кораблю вдоль края ледяного барьера. Ветер срывает пену с волн, окатывает холодными солеными брызгами. Я смотрю вокруг словно другими глазами. И чувствую — эти дни не забудутся. Они переломные в моей жизни, в моем характере. И еще чувствую — с Антарктидой у меня теперь связь тесная, кровная. Я уже не случайный здесь человек, я вернусь к этим далеким, ледяным берегам...»

С той поры прошло немало времени. Место, где произошел обвал, стали называть «Барьером Отважных», а на карте Антарктиды в числе прочих появились имена Зыкова и Буромского.

Десять лет спустя наша геологическая группа, входившая в состав двенадцатой антарктической экспедиции, возвращалась на маленьком Ан-2 — «Аннушке», как все называют этот легкий самолет, — с японской станции Сева домой, на Молодежную. Погода испортилась, началась пурга. Не мудрено, что мы потеряли из виду кромку берега, сбились с курса и неожиданно для себя... приземлились. Самолет ударился о поверхность льда лыжами и, немного прокатившись, застыл, осев на один бок. Ледник в этом месте оказался на удивление гладким и пологим, словно специально подготовленный аэродром. А рядом были скалы, зияющие трещины. Все обошлось небольшой поломкой шасси, и через несколько часов, дождавшись улучшения погоды, мы добрались до базы. Эта счастливая для нас посадка произошла на полуострове Борщевского. И мысли вновь вернулись к той первой, особенно памятной экспедиции. Перед глазами возникла высокая худощавая фигура капитана первого ранга, начальника нашей экспедиции Олега Александровича Борщевского. Вспоминаю его серьезное, спокойное лицо, внимательные глаза, его неторопливую, выразительную манеру говорить.

Олег Александрович был справедливым руководителем и сердечным человеком. В экспедиции он пользовался всеобщим уважением, а мы, ребята, готовы были за него в огонь и в воду... Всегда заботясь о подчиненных, он был необычайно скромен, когда речь шла о его интересах.

Имя его увековечила карта Антарктиды.

Однако далеко не всегда авиационные инциденты кончаются здесь столь благополучно. Памятна авария при взлете Ил-14 на Молодежной 2 января 1979 г. Начальник советской антарктической экспепиции Евгений Сергеевич Короткевич и несколько других пассажиров чудом уцелели, но экипаж самолета погиб.

И наконец, недавно, 28 ноября 1979 г., на склоне антарктического вулкана Эребус разбился новозеландский пассажирский самолет с туристами. Общее число погибших — 257 человек. Ни одному из бывших на борту не удалось спастись. Это была самая крупная катастрофа в Антарктиде. Но иной раз беда настигает не в воздухе, не в море, не на леднике, а в собственном доме: «В ночь на 3 августа 1960 г. в советской обсерватории Мирный при исполнении служебного долга во время пожара, возникшего при ураганном ветре, погибли: О. Г. Кричак, А. М. Белоликов, И. Д. Попов, В. И. Самушков, А. 3. Смирнов, А. Л. Дергач, О. Костка (ЧССР), Г. Попп (ГДР)». Это строки официального информационного сообщения.

Пожар возник в занесенном пургой подснежном домике метеорологов, когда все спали. Дежуривший на электростанции механик, заметив неисправность в системе, дозвонился до метеодома. К телефону подошел начальник отряда Оскар Григорьевич Кричак, но успел вымолвить только одно слово: «Горим».

Когда по тревоге сбежались люди, было уже поздно. Пламя вырывалось оттуда, где был вход в подснежное жилище.

Именно после этого случая на наших станциях стали возводиться дома новой конструкции — на сваях. Им не страшны снежные заносы.

...На острове, где хоронят погибших, я давно не был. Слышал от опытного полярника Василия Сидорова, что сейчас там покоится 28 человек. Сидоров, рассказывая новичкам об «острове вечной зимовки», назвал многие славные имена. И те, кому еще только предстояла встреча с Антарктидой, узнали о выдающемся метеорологе, обаятельном человеке, руководителе музыкального ансамбля «Сосулька» на зимовке в Мирном Оскаре Кричаке и семерых его товарищах, узнали о комсомольце Иване Хмаре, ушедшем под лед вместе с трактором, аэрологе Николае Чугунове, гляциологе Валерии Судакове и других полярниках, навсегда оставшихся на этом острове.

Их имена теперь на карте Антарктиды.

Всякое случается в экспедиции, особенно такой сложной, как антарктическая. Экспедиции всех стран потеряли тут немало своих участников. Почти никто не умирал здесь своей смертью. Всего предвидеть не удается. Иногда и сознательно приходится идти на риск.

К счастью, не все имена на карте Антарктиды — реквием о безвременно ушедших. Это и здравица в честь ныне живущих.

Ледник Авсюка, бухта Шумского — названия, данные англичанами в честь известных советских гляциологов. Американцы и англичане присвоили ряду географических объектов имена многих наших соотечественников, работавших в их экспедициях. Так появились ледники Астапенко, Астахова, Евтеева, Зотикова, Расторгуева, утес Климова, хребты Грикурова, Тараканова и т. д.

Бельгийцы назвали одну из возвышенностей в горах Бельжика в честь нашего летчика В. Перова, который нашел и спас бельгийских полярников, потерпевших бедствие в Кристальных горах на Земле Королевы Мод.

Почти каждое новое издание антарктических карт обогащается новыми названиями, так как географические открытия на южнополярном континенте продолжаются.

Имена на карте Антарктиды — память о мужественных и целеустремленных, упорных и стойких, тех, кто шел в неизвестное, чтобы сделать его известным.