Забудь

Женя, не особенно усердствуя, скрывался на новой съемной квартире. В каком-то курятнике, угнездившемся в самом центре города. Один мой безумный соотечественник-нацбол, глянув на это великолепие в плотном кольце помоек, сараев, заборов, головокружительных оврагов, дырявых тазов, трусливых собак и непроходимой чащобы терновника, кустов и крапивы, изрек:

— Как ты умудряешься так селиться?.. Шаг в сторону от центра — и все, Кремешки…

Это у нас замшелые огороды.

Вполне приличная, на поверку, оказалась квартирка. С отдельным входом и узкой длинной лестницей на второй этаж, с раковиной у входа и носком в качестве тряпки для мытья посуды…

Секунда — и я принялась истерично хохотать. Я просто представила…

— Я просто представила… — сквозь хохот попыталась я объяснить Жене, — лицо Голубовича… если бы он… это увидел!.. — Еще слишком свеж был в памяти его рык: «Как можно жить в одном доме с ТАКИМ полотенцем!» А тут… Этот носок бил все рекорды…

Женя оставался невозмутим.

— Это Леркин носок. Свой я бы туда не положил…

Ответом ему был новый взрыв хохота. Я умирала, согнувшись пополам, задыхаясь и размазывая слезы.

Евгений Александрович, искоса устремив на меня тяжелый взгляд, похоже, совершенно моей радости не разделял.

— Он не вызывает у тебя особого восторга? — мгновенно оборвав истерику, быстро заглянула я ему в лицо.

— Ну… — Его взгляд повело куда-то в сторону. — Мне тяжело с ним общаться. Он какой-то… слишком заносчивый, надменный…

Для меня это перечисление звучало как райская музыка. Да, да, заносчивый, надменный… Я, дразня его, промурлыкала хамски-мечтательным глубоким сопрано:

— А по мне — так в самый раз… — А потом опять впилась в него взглядом. — Ты что, так и не понял, почему он так цепляется? Да человек после тюрьмы не может понять, как можно лишать себя элементарных человеческих условий существования добровольно. Он мне рассказывал, как они там гнили заживо. Он выходит на свободу — и его встречают тем же самым. Тут, пожалуй, озвереешь. Ты, наверное, не понимаешь: когда закрывают, начинаешь просто выживать. И зубами выгрызаешь возможность устроиться с максимально возможным комфортом. В звериных условиях ты просто яростно сохраняешь в себе… человека… Не поверишь… — Я смотрела уже куда-то сквозь него, продавив его взглядом. — Мне ведь много лет поговорить вообще не с кем было… Люди слов-то таких не знали… И я тогда рядом с ним душу отвела — наверное, за все эти годы… Не поверишь, мы все это время — разговаривали! Что-то было в нем — настолько мое…

— Кстати… — Женя сник, слушая меня, потом оживился, что-то припомнил. — Я когда в Коврове был, его друг о тебе спрашивал, он много о тебе наслышан. От кого мог? Только от него…

Он вдруг быстро взглянул на меня: эти двое что-то много друг о друге вспоминают…

Я только чуть качнула ресницами: забудь. И я забуду…

…А ты не знал, что я помнила о тебе долго?

Все эти вопросы заскользили где-то в моем одеревеневшем мозгу — и так и рассыпались. Мысли уплыли, никак не сцепляясь друг с другом и не связываясь в слова. Я снова откатывалась куда-то в мутное забытье. И так ничего ему и не сказала…