Театр и вешалка

Первый день закончился.

Из запруды перед гардеробом прямо на меня странной кривоватой походкой выплыл Соловей. В своей черной кепке, надвинутой на глаза, в своей уркаганской униформе — прямой кожаной куртке и чуть длинноватых штанах, смявшихся гармошкой над ботинками. Со своим страшным, исковерканным темным лицом. Мастерски подчеркнутым этой внушающей легкий ужас и трепет тяжелой, черной, чуть засаленной оправой…

Блестящий поэт выглядел как лютый урка, с какой-то антиобщественной целью рассекающий по школьной раздевалке после пятого урока. «Я должен выглядеть так, как будто у меня уже все хорошо»… Режиссеры и актеры в этом месте должны вешаться. Это архисложно: стопроцентно попасть в образ и при этом сохранить полную достоверность, нигде не переиграв. Секрет — и беда — заключались в том, что он в этом образе уже давно жил и со стороны себя просто не видел. И вдруг перестать так выглядеть — не мог… А в его движениях было что-то от механически-замедленного, подпрыгивающего, прерывистого движения марионеток.

Чтобы по-настоящему рассмотреть человека, мне надо взглянуть на него с большого расстояния.

Надо же, он действительно шел именно ко мне. Я смотрела на него с грустью. Почувствуйте разницу. Только что, в конце первого дня съезда, показали новый фильм про НБП: «Да, Смерть!» Соловей, заснятый вскоре после освобождения, там был на пике своей апокалиптичной утонченной безупречности.

Это был идеальный мертвец. Память меня не обманывала. Он действительно тогда был как лезвие. И его острота и разящая сила были почти нестерпимы. Невероятно… И вот этого блестящего мужчину я тогда с гневом отвергла? И вот это немыслимое совершенство я была готова убить?! Ай да я…

— Какой ты в этом фильме! — простонала я, когда «мой изящный бандит» поравнялся со мной.

— Да я видел его уже… — Он почти отмахнулся, для него этот его триумф был давно просроченной новостью.

— Как ты? — тревожно и горячо зашептала я ему на ухо. Этот их раскол, казалось, наотмашь полосовал уже даже сам воздух вокруг него. И из расщелин ежесекундно грозила полезть неприкрытая опасность. Он сам меня так настроил. — Все нормально?

Он кивнул.

— Сережа… — осмелилась я спросить. — Можно мне в гостиницу?

— Нет… не надо… — Мгновение подумав, он отрицательно качнул головой. Осторожно поцеловал, прощаясь. Так, чтобы начисто смести с потемневшей, предгрозовой, неспокойной глади моей глухо-болезненной страсти к своему — и не своему — мужчине тонкую корочку льда потерянности и сомнений. Я безраздельно принадлежу ему. А он — он действительно со мной. Такая мелочь, как несколько дней врозь, — не срок… А на этом его поцелуе я могла прожить очень долго.

Я была ему за это благодарна. Может же он обращаться со своей женщиной — со мной — по-человечески…

Но мной в этой жизни уже безраздельно правила высшая сила под апокалиптическим названием «мой роман века». И ее алтарь алчно требовал горячей крови. Моря дымящейся крови…

Мне позарез был нужен Голубович…

Он возник незамедлительно. Соловей исчез за кулисами плотно спрессованных в очереди тел — а Алексей из-за них появился. Я развлеклась, наблюдая, что он тоже кутается в этот писк нацбольской моды: палестинский серый клетчатый платок с мелкими кистями. В точности как у наконец-то признанного почившим в бозе палестинского лидера Ясира Арафата.

Стоило нацболам получить в гардеробе одежду — и в фойе театра можно было начинать разворачивать пункт выдачи верблюдов и автоматов… Эти платки в сочетании с нацбольским красно-бело-черным флагом на футболках, честно с…ым сразу у двух других зазевавшихся великих мертвецов, кричали о грядущем апокалипсисе. Господи, да они просто мародеры. Замутившие маскарад. Это все могло бы стать униформой Вавилона, символом смешения языков…

Алексей, в свою очередь, очень пристально проинспектировал мой вид. Приятно общаться с человеком, понимающим толк во внешних эффектах.

— Хороший костюм…

Скажи уж, почти идеальный. Я в своем нестерпимо официозном пиджачно-галстучном черно-белом облачении здесь была настоящей белой вороной.

— Н-да… Обыкновенный фашизм… — еще в Бункере задумчиво прокомментировал мое появление Абель. Штирлиц никогда еще не был так близок к провалу…

— Люблю, когда женщинам идет форма. И, сам понимаешь, это форма не вашей организации… — цинично улыбнулась я Голубовичу.

Алексей очень неосмотрительно согласился наговорить мне на диктофон свои «колымские рассказы». Не знал, что подписывается на рабство. Если мне что-то нужно для романа, я ведь не щажу…