Настоящему индейцу

Этого худенького беловолосого самарца со странной фамилией менты приняли мгновенно, стоило нам приблизиться к вокзалу. У него вообще не было документов, он серенькой обреченной тенью шарился по Москве. Это был только вопрос времени, когда его заметут. Он шел и так все время и говорил:

— Главное — не попасться…

Его, наверное, по этой обреченности и засекли… Я вот рыскаю тропою партизанских автострад в роскошном меховом воротнике — и с максимально возможным апломбом. А парень, от которого разило тревогой, естественно, нездоровое внимание сразу привлек…

Он выскользнул от милиции как уж, его догнали на выходе из перехода. Макс только узнал, в каком отделении его собрались закрыть. Мы, несколько человек, я и самарцы, сиротски сбились плотнее. И с заметно возросшим упорством стали пробираться обходными путями к электричкам. Под бесприютным черным небом по бесприютному белому снегу. Чувствуя сквозняк от бреши в наших рядах…

Электричка тронулась — и через минуту мы чуть не попадали с мест. Когда в двери появилась уже знакомая серенькая тень. Это было равносильно второму пришествию. А мы его уже похоронили…

Он только чуть заметно дергался, не разделяя нашего восторга, сидел, нахохлившись в своей тонкой курточке и поводя глазами по сторонам. А так был почти спокоен — в силу привычки. Удирать от ментов…

— Жить без прописки, пить без закуски — это по-свински, это по-русски… — как-то глухо, стерто пытался — даже не пытался — шутить он потом на даче. Его до сих пор едва заметно поколачивало. Вокруг него витало слишком много чего-то, ежедневно выматывающего его душу. Казалось, он притащил за собой плотные призраки всех тех напастей, что обступили его уже со всех сторон. Чувствовалось, что вся его жизнь состоит из неслучайных избиений на улицах, навязчиво ненавязчивой слежки, ментовского винтилова и стужи полубродяжьей жизни.

— Бункерфюрер этот новый, Кирилл… Вот точно его обозвали: Чугуний… Чугуний и есть… Я приехал в Бункер, только присел, он такой заходит: чего расселся, иди чистить картошку. Я ему чуть в морду не дал. Я после двух суток автостопа на трассе… — говорил он негромко, опустив голову, как всегда глядя куда-то мимо, чуть вниз, а попросту — в себя. Не часто поднимая к собеседникам полупрозрачное полудетское лицо…

Я, кажется, потом нечаянно подсмотрела крошечный эпизод его маленькой личной драмы со слишком красивой и идеальной, слишком холодно-безразличной, отстраненно-недоступной девочкой. Настоящей Снежной королевой. Кажется, известной, слишком идейной нацболкой…

Через несколько дней их обоих закроют. Надолго… Их почти всех скоро закроют…

Вот вам портрет настоящего нацбола…