Мне осталась одна забава

Один знакомый циник однажды заявил: «Даже когда меня потащат в гробу, я буду говорить оттуда гадости!» Теперь он может не утруждаться. Все уже сказано до него…

Тишин вышел с нами в черный неосвещенный двор.

— А Гришка, похоже, попал на двести долларов. Сегодня Глоба вот так два пальца приставил к горлу…

Соловей встрепенулся.

— Он там в карты не играет? Нельзя ни в коем случае!

— Да нет. Там, видимо, и без того…

Он шел впереди, я почти не видела его лица. Только край истонченной скулы. Человек-пуля, отполированный до блеска раздираемым им воздушным потоком. Теперь ему навстречу неслись ветра такой силы, что он почти остановился, едва справляясь с ними, двигался практически на месте. Собьют они пулю в сторону, не собьют?..

— Толь… — Соловей осторожно взглянул на Тишина. — Толь… Надо заплатить.

Тишин только неопределенно качнул головой. Соловей продолжал:

— Я ему еще весной сказал: «Гришка, ты, главное, только до августа не садись, дождись совершеннолетия…» Он сел в августе. Но до дня рождения так и не дотянул! И пожалуйста: изолятор для несовершеннолетних!

— Теперь-то они его там противозаконно держат. Ему давно восемнадцать, а его на взрослую все не переводят.

— И чем дольше держат, тем хуже. Потому что после восемнадцати там оставляют только ментовских ставленников, чтобы за порядком следили. Вот придет он на взрослую, и его спросят: а что ты на малолетке так долго делал? Я не знаю, сможет он отбазариться, нет…

— Ну да, подставляют…

Тишин помолчал. И вдруг неожиданно хохотнул:

— Эх, сегодня Громов задвинул! Он к прокурору с судьей обращался не иначе: «гражданин прокурор», «гражданка судья». Сташина ему сказала, что к ней надо обращаться «ваша честь». Тут-то он ей и выдал. «Честь, — говорит, — это не звание, не погоны и не регалии. ЧЕСТЬ, согласно толковому словарю, есть внутреннее достоинство человека. Я не могу произносить это слово, обращаясь к человеку, не имеющему никакого внутреннего достоинства!»

Тишин хохотал, Соловей хохотал, два маньяка шли по ночному проспекту — и хохотали. У меня по спине бежал озноб, мне было жутко. Я проговорила осторожно:

— Что-то они там уже совсем лихо пляшут на собственных гробах…

Соловей только усмехнулся:

— А ничего другого не остается. Навредить себе еще больше они уже не смогут. Срока им уже заказаны. Поэтому они теперь на суде могут глумиться как угодно. Хоть какое-то внутреннее удовлетворение…