«Говорил безо всякого умысла»

Когда произошла описанная сцена? Донесение Беранже, в котором приведены записки подруг, датировано 15 июля. К этому времени двор уже более полумесяца находился в Петербурге, куда княгине путь был закрыт.

Начиная с 4 июня Екатерина II перестала внимательно знакомиться с допросами Хитрово: практически все, что можно было доверить бумаге, он сказал. Теперь ее интересовала личная беседа. После долгого разговора с глазу на глаз императрица писала Суворову: «Хитров двух человек уговаривал, чтоб они в его партию пошли». Их цель – «убить графов Орловых, всех четверых. В сем Хитров обличен и по многим запирательствам, наконец, сам мне признался и просил о том прощения, признавая себя и сообщников в том виновными». Однако, хотя узник прежде называл причастными Панина, Глебова, Теплова, «двух Рославлевых, двух Барятинских, двух Каревых, двух Хованских, Пассека, кн. Дашкову, но он в том отпирается, а мне признался, что он только с двумя Рославлевыми и с Ласунским согласие имел»{490}.

Эта записка полностью обеляла Дашкову, как и других крупных вельмож. Вопреки мнению, будто Екатерина II стремилась представить бывшую подругу активной участницей заговора, документ показывает, что внешне императрица ставила в деле точку. Именно после разговора с Хитрово и могла возникнуть примирительная эпистола к княгине с просьбой открыть «злонамеренные разговоры», буде таковые доходили до Екатерины Романовны.

Но Дашкова не могла давать показания на себя. Она не знала обращения государыни к Суворову и приняла письмо подруги за попытку выведать побольше, что было отчасти верно. Екатерина II сообщала Суворову, что словам Хитрово «верить неможно», а поведение Пассека с Барятинскими показывает, «что они дело… знали». Подобные же рассуждения касались и Дашковой.

Старый канцлер Воронцов еще до окончательного разрыва подруг почувствовал беду и постарался откреститься от племянницы. Все его письма перлюстрировались, поэтому неблагоприятные суждения о княгине были способом показать императрице: остальная семья не замешана в «неистовствах». «Не хочу писать о поступках сестры вашей княгини Дашковой, – обращался он к племяннику Александру 25 мая. – Она больше сожаления, нежели ненависти достойна. Может быть, что она со временем сама узнает ошибку свою и постарается мысли и поведение свое исправить… Мы не подаем ей повода противу нас негодовать… мы с ней поведение имеем как бы с незнакомою и постороннею персоною»{491}.

Не помогло. 7 августа Воронцов вынужден был отправиться на лечение в длительное заграничное путешествие. Екатерина II сохранила за ним звание канцлера и полное жалованье{492}. Но от дел он был удален навсегда. Испытывал серьезное неудобство и Панин. 12 августа Сольмс доносил, что из разговора с Никитой Ивановичем понял желание последнего уйти в отставку{493}. На него напирал Бестужев, императрица подозревала в недавнем заговоре, племянница – прежде сильная креатура – оказалась в опале. Но Панин предпочел потянуть время и был вознагражден за терпение – 21 августа Екатерина II приказала ему «присутствовать в Иностранной коллегии старшим членом».

Этот человек представлял большую силу. И был слишком нужен, благодаря своим способностям. Но не исключено, что, подай Никита Иванович в отставку, и та была бы не без радости принята императрицей. Так случилось с Захаром Чернышевым. Как и Дашковой, Екатерина II намекнула старому поклоннику, что его имя упоминается в деле Хитрово. Граф занервничал. Подобно княгине, стал бравировать прежними отношениями с государыней. Написал прошение об отставке в надежде, что его удержат. Но получил желаемое. Спохватившись, граф умолял об аудиенции, в которой ему было отказано. После чего написал письмо с просьбой вновь принять на службу. Только через год императрица позволила Чернышеву вернуться ко двору и занять старое место вице-президента Военной коллегии{494}.

14 июня состоялся приговор Хитрово, 17-го – братьям Рославлевым и Ласунскому. На удивление мягкий. Хитрово вынужден был выйти в отставку и отправиться в свое село Троицкое Орловского уезда, где ему предписывалось оставаться «безвыездно». Там в 1774 г. он и скончался. Трое остальных соучастников просто были разосланы служить подальше от столицы: Николай Рославлев – на Украину, его брат Александр – в крепость Святого Дмитрия (Ростов-на-Дону), Михаил Ласунский – в город Ливны. Все трое в 1763, 1764 и 1765 гг. вышли в отставку с чином генерал-поручиков и поселились в поместьях.

Такая участь была весьма далека от нарисованной Дашковой в разговоре с Дидро картины: «Четыре офицера… были сосланы в Сибирь». Княгиня вновь преувеличивала. Ей грезились то эшафот, то путешествие в кандалах на край света, то необходимость пожертвовать собой, ради спасения отечества, то шпага в сердце фаворита… На деле же заговорщики не были даже лишены званий.

Сама Дашкова пострадала гораздо меньше, чем могла бы. Она знала о готовившемся убийстве и одобряла замысел. Но остается вопрос, насколько реально Екатерина Романовна воспринимала происходящее. Когда Хитрово 31 мая спросили, хотел ли он убить всех братьев, молодой человек ответил утвердительно, но добавил: «Токмо к тому никакого умыслу, ни намерения не имел, а говорил безо всякого умыслу»{495} Эти слова применимы и к Дашковой. За день до переворота 28 июня ей казалось, что «дело отстоит от нас несколькими годами». То есть она произносила пламенные речи, но не ожидала быстрых действий.

А когда оказалось, что перед ней не игра, испугалась до паралича. Этот момент внезапно пришедшего понимания описан в мемуарах. После получения предостережения от императрицы княгиня взглянула на мужа. «Несмотря на его видимое хладнокровие и желание рассеять мой страх, я изумилась его исхудалому лицу так, что, когда он возвратился в постель, я долго не могла заснуть»{496}. Все вокруг принимали ситуацию серьезнее, чем сама молодая женщина. И уже это пугало. В воспоминаниях она приписала состояние супруга болезни. Но на деле скарлатина кончилась. Тревога Михаила Ивановича была связана с письмом императрицы.

Первое действие Дашковой после того, как она узнала об опале, было политически безупречно. Княгиня попросила Панина напомнить государыне, что та обещала крестить ее ребенка: «Я уверена, что она не позволит себе отказаться»{497}. Полагаем, этот ход подсказал племяннице Никита Иванович, находившийся в тот момент рядом.

Екатерина II сохранила лицо. «Императрица и великий князь были восприемниками моего сына, названного Павлом; но ее величество не спросила о моем здоровье». Ни поздравлений матери, ни подарков, ни хотя бы сочувствия по поводу внезапной болезни не было. Разрыв выглядел полным.

14 июля двор покинул Москву. Накануне все знатные особы прибыли для прощания с государыней. Дашкова ждала приглашения во внутренние покои{498}, но ее опять заставили «толкаться в стаде». Не так уж важно, что сказали бы друг другу две женщины, оставшись наедине. Для сановной челяди человек, вошедший за закрытые двери, оказывался на недосягаемой высоте: подруги поссорились – подруги помирятся. Но, оставляя княгиню в толпе, государыня демонстрировала опалу. Выйдя в приемный зал, императрица «всех до последнего жаловала к руке».

Так и кажется, что «последней» была Екатерина Романовна.