«Обижались моим энтузиазмом»

Екатерина II была очень терпеливым человеком. Но имелся один пункт, в котором императрица не могла уступить. Руководство переворотом, свержение Петра III не должно было приписываться за границей юной амазонке. И здесь государыне пришлось столкнуться с плодом своих прежних усилий. Во время подготовки заговора одна Дашкова открыто обнаруживала ненависть к императору, гласно заявляла о готовности рисковать головой. Екатерине было выгодно, чтобы подругу, не знавшую ничего «важного», считали главой заговора и не опасались.

Теперь, когда переворот произошел, императрицу раздражало, что иностранные дипломаты сообщали своим дворам о Дашковой как о главной движущей силе «революции». Чего стоил один Кейт – давний поклонник Екатерины Романовны и неприятель самой государыни: «Местом встреч [заговорщиков] был дом княгини Дашковой – молодой леди не старше двадцати… Ясно, что она сыграла важную роль, когда заговор задумывался и при исполнении его от начала до конца»{379}. С чьих слов посол сделал подобный вывод? Екатерина II знала, что Дашкова с мужем часто обедали у старика, что тот называл княгиню «дочкой»…

Естественным образом возникало соперничество, ревность, желание рассказать «правду» – как каждая из подруг ее понимала. Рюльер описал положение княгини весьма близко к тому, что она сама о себе рассказывала, например, Дидро: «Ее планы вольности, ее усердие участвовать в делах (что известно стало в чужих краях, где повсюду ей приписывали честь заговора, между тем, как Екатерина хотела казаться избранною и, может быть, успела себя в том уверить); наконец, все не нравилось Екатерине, и немилость к Дашковой обнаружилась во дни блистательной славы, которую воздавали ей из приличия»{380}.

Слова секретаря французского посольства подтверждал и вернувшийся в Россию 24 августа Бретейль: «Сразу после беспорядков думали, что княгиня Дашкова и господин Панин недовольны и покинули двор. Когда княгиня Дашкова вернулась, императрица осмеяла ее и больше не доверяла господину Панину».

Что значит: «покинула двор»? Несколько дней не появлялась после известия о гибели Петра III?

Что значит: «осмеяла»? Возможно, разговор о «вашей и моей славе» кончился не оправданиями Екатерины II и демонстрацией письма Алексея Орлова. А насмешкой, которой, в сущности, и заслуживала подобная фраза?

Наконец, что значит: «не доверяла господину Панину?» Разве ему когда-либо доверяли? Тем не менее он оставался одной из ключевых фигур на русской шахматной доске.

В донесении 13 сентября Бретейль подтверждал столкновение из-за Вольтера: «Императрица спрашивала меня, знаком ли я с господином де Вольером. Она хочет, чтобы я просветил его касательно истинной роли княгини Дашковой. Несмотря на службу, которую княгиня Дашкова действительно сослужила, ее теперь игнорируют. Императрица ревнует и хочет, чтобы Вольтер не приписывал успех революции княгине. Ничто так не демонстрирует избыточное самолюбие императрицы, как ревность к княгине Дашковой и желание изменить наше понимание той помощи, которую ей предоставила Дашкова»{381}.

Однако чьи сведения послужили источником «понимания» Бретейля? Его самого во время переворота в Петербурге не было, и теперь он во многом полагался на секретарей посольства Беранже и Рюльера. Последний же поддерживал контакт с партией Панина и Дашковой. Слухи, которые распространялись через него, были крайне неприятны государыне.

В «Записках» княгини приведен любопытный парижский эпизод: «Когда Дидро был у меня вечером, мне доложили о приезде Рюльера… Он бывал у меня в Петербурге, а в Москве я его видела еще чаще в доме госпожи Каменской. Я не знала, что по возвращении своем из России он составил записку о перевороте 1762 года и читал ее повсюду в обществе». Княгиня хотела принять Рюльера, но Дидро остановил ее, пересказав содержание книги: «Вас он восхваляет, и, кроме талантов и добродетелей вашего пола, видит в вас и все качества нашего; но он отзывается совершенно иначе об императрице… Вы понимаете, что, принимая Рюльера у себя, вы тем самым санкционировали бы сочинение, внушающее беспокойство императрице и очень известное в Париже». В результате этого предупреждения, заключает Дашкова, «я закрыла свою дверь перед старинным знакомым, оставившим во мне самые приятные воспоминания»{382}.

Итак, в Петербурге и позднее в Москве, из разговоров с Дашковой дипломат получал болезненные для Екатерины II сведения. Это не могло расцениваться государыней как дружественный шаг. Гольц зафиксировал странное «легкомыслие» вельмож, стремление не гасить, а раздувать слухи о смерти Петра III: «Удивительно, что очень многие лица теперешнего двора, вместо того, чтобы устранять всякое подозрение, напротив того, забавляются тем, что делают двусмысленные намеки на род смерти государя. Никогда в этой стране не говорили так свободно, как теперь». Среди тех, кто «забавлялся», была и Екатерина Романовна. Она передавала, вероятно, со слов Панина, что в день ареста император «ел с аппетитом и, как всегда, пил много своего любимого бургундского вина»{383}. Это была неправда, Петр III не мог есть, но действительно выпил один стакан, после чего его скрутила жестокая колика на нервной почве.

Екатерина II, без сомнения, не испытывала благодарности к подруге за «легкомысленную» болтовню в дипломатическом кругу. Нарастало напряжение и по внешнеполитическим вопросам. Сразу после восшествия императрицы на престол при дворе началась борьба за повторное вступление России в войну против Пруссии. За такое развитие событий ратовали бывшие союзники – Австрия и Франция. Короткое время партия Панина, позднее вставшая на позиции альянса с Пруссией, придерживалась австрийской ориентации[24]. А вот Екатерина II, напротив, поставила целью не допустить нового столкновения с Берлином и рассматривала Фридриха II как потенциального партнера в решении польских дел.

Из донесений дипломатов видно, что Дашкова вместе с Паниным очутилась не на стороне императрицы. 23 июля Гольц сообщил домой тревожные новости: «Княгиня Дашкова часто ведет оживленные беседы с венским послом». Дашкову считали ближайшим доверенным лицом Екатерины, и, конечно, ее разговоры с графом Мерси не воспринимались как частная болтовня.

Сам Мерси д’Аржанто обнаруживал близость взглядов с представителями вельможной группировки: «Кажется еще сомнительным, не сделала ли новая императрица большой ошибки в том, что возложила корону на себя, а не провозгласила своего сына, великого князя, самодержцем, а себя регентшею империи во время его несовершеннолетия»{384}. Так говорили и Панин, и Дашкова.

Временной близостью позиций объяснялась и симпатия к княгине французских дипломатов, и отзыв Бекингемшира, иногда ставящий исследователей в тупик: «для Англии нет особой причины сожалеть об» удалении Дашковой, «поскольку она поддерживала в сильной степени интересы Франции»{385}.

Несмотря на то что в течение всей жизни княгиня предпочитала Британию, был краткий момент в ее политической биографии, когда вместе с партией Панина она выступала на стороне Вены и Парижа.

«Поддерживала в сильной степени» – значит, доводила до государыни мнение своей группировки. И делала это с обычной для княгини настойчивостью. Чтобы не сказать назойливостью, к которой подталкивал племянницу Панин, сам предпочитавший действовать осторожно. Позднее она рассказывала Дидро: «Я часто оскорбляла своих друзей ревностью, с которой старалась помочь им, и некоторые предприятия не удались только потому, что я слишком горячо принималась за них. Холодные и мелкие душонки обижались моим энтузиазмом»{386}. То, что для Дашковой было энтузиазмом, для императрицы выглядело как вмешательство в государственные дела.

Настораживающими выглядели и контакты молодой мятежницы. Из всех «теней прошлых царствований» Екатерина Романовна выбрала фельдмаршала Б.Х. Миниха, до последнего сохранявшего верность покойному государю, и теперь много времени проводила в общении с ним. «Миних был почтенный старец… Его просвещенный ум, твердость его характера и утонченно вежливое обращение, свойственное старинным вельможам (резко отличавшимся от некоторых наших заговорщиков), делали из него очень приятного и интересного собеседника»{387}

Чтобы вписаться в окружение Екатерины II, Миних составил для императрицы несколько проектов реформ в области государственного права и надеялся занять солидное место в новых учреждениях{388}. Вскоре он сблизился с Паниным, также высказывавшим идеи преобразований. Поэтому общение старого царедворца с восходящей политической звездой должно рассматриваться в русле приобретения союзников.

Невинные беседы Дашковой «о человеческом сердце», которое до сих пор «представлялось мне в розовом цвете», разворачивали на фоне тревожных событий. 10 августа Гольц писал Фридриху II: «Волнения… далеко не успокоены, а напротив, постоянно усиливаются… Мятежники говорят, что императрица, захватив власть без всякого права, извела мужа… Недовольные (в сущности, гораздо более многочисленные, чем остальные) решительно не имеют вождя. Иначе буря неминуемо разразилась бы резнею полков между собой… Опасаются, особенно за фельдмаршала [Миниха], что солдаты, среди которых он пользуется большим уважением, могут явиться к нему однажды ночью с предложением встать во главе их»{389}.

Миниха спешно отправили инспектировать строящийся порт и укрепления в Рогервике. А его приятельские отношения с Дашковой стали для императрицы лишним поводом задуматься.