Причины для обмороков

Сильной стороной княгини по-прежнему оставались «свобода языка, доходящая до угроз» и «талант говорить дурное». Екатерина Романовна способна была сообщить союзнику «по вспыльчивому ее, или лучше сказать, сумасшедшему нраву премножество грубостей, даже на счет императрицы, что она подписывает такие указы, которых сама не знает»{955}.

Поэтому нашу героиню не только не взяли на юг, но и не писали ей с дороги. Когда же война грянула, вели себя с ней крайне подозрительно. Чуть ли не как со шпионом. Особенно остро это проявилось в начале вооруженного столкновения со Швецией, король которой Густав III решил поддержать турецкого султана.

В таких условиях связи княгини со Стокгольмом, ясно обозначившиеся во время свидания императрицы и северного соседа во Фридрихсгаме, вызывали подозрения. В мемуарах Дашкова оставила нелестную характеристику Густава, но самое главное – уклонилась от личной встречи с ним, когда тот приехал ее навестить. «Я велела сказать, что меня нет дома, и… вряд ли король найдет удовольствие в обществе такого простого и искреннего существа, как я». Заметно стремление княгини показать венценосной подруге, что ее контакты с иностранной державой не носят личного характера. Тогда Екатерина II осталась недовольна поступком нашей героини и приказала принять Густава.

Дальнейший пассаж в мемуарах очень примечателен: «Он был королем-путешественником, то есть имел совершено ложное понятие о всем виденном за границей, так как подобным знатным путешественникам показывают все с лучшей стороны и все устроено и налажено так, чтобы производить самое лучшее впечатление… С целью заручиться их поддержкой, не щадят лести и каждения перед ними. Возвратившись к себе, они требуют от своих подданных прямо обожания и не довольствуются меньшим. Потому-то я… всегда предпочитала, чтобы они ездили по своей стране, но без торжественности, которая бременем ложится… на народ»{956}.

Комментаторы «Записок» Дашковой давно заметили, что все стрелы в этой зарисовке пущены не в Густава III, а в Екатерину II, и касаются не Фридрихсгама, а поездки императрицы в Крым в 1787 г. Здесь и попытки показать увиденное с наилучшей стороны, и бремя, ложащееся на народ, и потоки лести, которые расточают монархине встреченные чиновники. Слово в слово то, что обсуждалось в кругу воронцовской партии.

Но в начал войны со Швецией княгине самой пришлось оправдываться. Близкое, дружеское знакомство с герцогом Карлом Зюдерманландским, братом короля, говорило не в пользу Дашковой. Глава шведского масонства, а через него и лож шведского образца в России, к которым примкнули сначала Никита Панин, а затем Александр Куракин, ближайшие родственники княгини, герцог воспринимался Екатериной II как опасная фигура, имевшая влияние на ее подданных. С началом войны он стал командующим шведским флотом. И вдруг Дашкова получила от него весточку.

«Он послал в Кронштадт с письмом к адмиралу Грейгу, в котором просил переслать мне письмо и ящик, найденные им на одном из захваченных судов, – рассказывала княгиня. – Адмирал Грейг… послал ящик и письмо в Совет в Петербург… Императрица приказала отослать мне ящик и письмо, не вскрывая их. Я была на даче и чрезвычайно удивилась… Курьер из Совета… передал мне толстый пакет от знаменитого Франклина и очень лестное письмо от герцога Зюдерманландского… Я… сейчас же… поехала в город, прямо ко двору… Императрица приняла меня в спальне… я передала ей письмо герцога Зюдерманландского…[и] спросила ее приказаний на этот счет.

– Пожалуйста, – ответила она, – не продолжайте этой переписки». Далее княгиня рассказывает, как по выходе от императрицы ее задержал один из вельмож и сообщил страшную новость о женитьбе сына. «Я чуть не упала в обморок»{957}.

Перед нами одна из самых туманных сцен в мемуарах. Детали словно сдвинуты со своих мест. Попробуем их расставить.

Прежде всего, когда произошел инцидент? Указание на женитьбу сына вроде бы связывает события с зимой 1788 г. Но война со Швецией началась только в конце июня. Тот факт, что княгиня жила на даче, тоже подтверждает летнее время. Она пишет, что герцог Зюдерманландский направил Грейгу письмо от Бенджамина Франклина об избрании ее в члены Филадельфийского философского общества – первой научной ассоциации Америки. Но княгиню избрали 17 апреля 1789 г., когда адмирал уже умер (15 октября 1788 г.). Из-за войны известие шло более двух лет. Только в июле 1791 г. письмо о лестном для Екатерины Романовны событии было получено{958}.

Значит, «ящик» Франклина не мог попасть к ней вместе с письмом Карла Зюдерманландского. Тем более при жизни Грейга. История послания от герцога замкнута с двух сторон фактами из другого времени.

Что же писал шведский друг? Если убрать историю с захваченным кораблем, то получится: «Он меня извещал, что… не желает, чтобы война, столь неестественная между двумя монархами, связанными столь близкими родственными узами, распространила свое влияние и на личные отношения частных людей». И заверял, что сохранил к княгине «уважение, вызванное знакомством в Аахене и Спа». Как будто ничего важного.

Но обе подруги подумали иначе. Екатерина II, велев доставить послание Дашковой, не вскрывая, показала, что видит все контакты княгини. Та решила немедленно объясниться и явилась во дворец «хотя было четыре часа дня, то есть такой час, когда даже министры не ездили к императрице». Мало того, княгиня говорит о своем намерении показать письмо государыне сначала курьеру из Совета, затем лакею перед комнатой царицы, а потом и встретившему ее после разговора вельможе. Во время беседы она заверяет подругу: «Это первое письмо, которое я получила от герцога за двенадцать лет». Перед нами попытка предотвратить слухи о своей переписке со шведами.

После того как Екатерина II прочла текст и запретила посылать ответ, произошел примечательный разговор о Карле Зюдерманландском: «Он желал бы найти какой-нибудь предлог, чтобы вступить в переговоры о собственных своих интересах, совершенно отличных от интересов его брата, короля шведского. Однако ее величество со мной не согласилась, и через несколько месяцев оказалось, что я правильно оценила герцога и что можно было заставить его изменить интересам брата и парализовать действия шведского флота»{959}.

Недальновидная Екатерина II! Вместо того чтобы губить своих моряков, доверилась бы дипломатическим стараниям подруги.

Не так все просто. Герцог, человек амбициозный и всегда стремившийся занять трон своего импульсивного брата, искал способ поддерживать контакты с противником. Это было удобно обеим сторонам. Такие связи обычно ценились и оберегались. Однако императрица не хотела, чтобы посредницей становилась Дашкова, а через нее в курсе всего происходящего оказывался Александр Воронцов. Она всегда понимала, что этот вельможа ей «не слуга».

Итак, Дашковой отказали. Но когда это произошло? Вероятнее всего, в июле 1788 г. Мы помним, что княгиню не позвали на дачу в Царское. А Камер-фурьерский журнал свидетельствует, что в июле она вовсе не бывала при дворе. Возможно, императрица решила охладить политический пыл подруги, пока жажда давать советы не прекратится.

Неудивительно и взволнованное состояние княгини после разговора с монархиней. Объяснить его нашей героине помогла ссылка на свадьбу сына. Но сноска к тексту: «Я думала о парламенте и о письме герцога Зюдерманландского», – еще больше запутывает ситуацию. События оказываются привязаны аж к январю 1789 г.

Тогда ходило много слухов о возобновившемся сумасшествии английского короля Георга III. Судя по дневнику Храповицкого, императрица часто обсуждала с ним эту тему. В условиях войны на Россию оказывали давление прусский и британский кабинеты, которые согласовывали действия между собой. Выход одного партнера из игры затруднял действия другого. Но события в Лондоне были трудно предсказуемы. 11 января пришло донесение брата княгини С.Р. Воронцова, служившего послом при английском дворе. Он сообщал, что парламент хотел бы, признав короля недееспособным, возложить обязанности правления на наследника (будущего Георга IV). «В рассуждении регентства королева английская и министерство (правительство. – О.Е.) противятся партии сына своего, принца Валийского, и нарочно хотят власть его ограничить, дабы, отказавшись от правления, оставил оное королеве»{960}.

Задержка почты из Лондона подала императрице мысль о волнениях в городе. 21 января она призвала Дашкову, которая переписывалась с Кэтрин Гамильтон и могла кое-что знать о положении в стране. «В берлинских газетах… есть слова, будто предались наследному принцу флот и армия; нет ли революции? – запримеченное в газетах показано княгине Дашковой»{961}. В тот день Екатерина II затребовала у подруги сведений о королевской семье, с которой княгиня встречалась. Это был момент, когда княгиня вновь могла оказаться нужной.

Но уже в феврале наметившаяся было доверенность императрицы к Дашковой вновь улетучилась. Недобрую службу сослужили шведские связи. В перлюстрированном письме посла Нолькена, того самого, который пытался вручить Дашковой орден, передавались поклоны Анастасии Щербининой, дочери нашей героини{962}.

Подчеркнем, Дашковой вовсе не нужно было участвовать в политических интригах, чтобы вызвать подозрения. Ее контакты поминутно ставили княгиню в ложное положение. И нет ничего удивительного, что имя Екатерины Романовны всплыло в истории А.Н. Радищева, коль скоро тот находился под покровительством ее брата.