Скандал в благородном семействе

Благодаря Марте, княгиня обрела голос в веках. Но благодаря ей же, окончательно потеряла детей. Была ли плата равноценной?

Мы оставили князя Дашкова в объятьях Павла I на вахтпараде. Но сын нашей героини недолго купался в благоволении монарха. Заметив, как император расположен к крестнику, «доброжелатели» немедленно донесли, будто князь исповедует якобинские идеи. «Новое назначение создало мне многочисленных завистников», – констатировал Павел Михайлович в письме к матери 28 апреля 1798 г. Государь поступил так же, как до него не раз делала Екатерина II, а позднее будет делать Александр I, – показал донос жертве и на ее глазах уничтожил. «В письме осуждалось доверие, которое он мне выказывает и мне приписывались все пороки и самые мятежные идеи, – жаловался Дашков. – …Уже на следующий день ему написали о Вас… с добавлением о том, что я якобы имею желание сыграть блестящую роль, руководствуясь Вашими советами… Ненависть остается, и я могу в один прекрасный день оказаться ее невинной жертвой»{1070}.

Приведенный текст интересен в двух отношениях. Во-первых, Павел Михайлович вновь мог пострадать из-за репутации матери. Во-вторых, он описывал мир, согласно сценарию, известному ему с детства: завистники блестящего положения и близости к монарху – клевета – невинная жертва. Если сын просто приноравливал происходящее к кругу понятий старой княгини – полбеды. Но если он действительно смотрел на вещи глазами Екатерины Романовны и мыслил сходными категориями, значит, обрекал себя на повторение ее пути. Только с гораздо меньшим успехом. Потому что ни по силе характера, ни по склонностям Дашков не походил на нашу героиню.

В конце 1798 г. Павлу пришлось уволиться из армии. Отношение императора резко изменилось. Были доносы, правда, неясно: то ли доносили на Дашкова, то ли доносил он. Старый фельдмаршал Каменский даже грозил ему военным судом{1071}. Понятно одно: Павел ушел от скандала.

В конце 1800 г. его избрали предводителем московского дворянства, но и здесь князя преследовали неудачи, поскольку приходилось согласовывать действия с военным губернатором Москвы Иваном Салтыковым – старинным недругом Дашковой. По ее письмам брату видно, что она вникала в тонкости службы сына и малейшую шероховатость в отношениях воспринимала как личную обиду. «Как мог Салтыков… позволить себе сказать князю, который сам был губернатором, что он не знает законов? – возмущалась Екатерина Романовна в 1802 г. – Мой сын не должен ждать, пока неприятности… увеличатся из-за его чрезвычайного бескорыстия. Лучше ему подать в отставку. Это глупо служить, терять время и тратиться, если знать, что ему, может быть, даже не будут признательны»{1072}. Павлу Михайловичу шел уже сороковой год.

К вопросу о бескорыстии. В сентябре описали «за казенное изыскание», т. е. за растрату, и выставили на торги тамбовские села Дашкова Архангельское и Карай Салтыков ценой 23 630 руб. 50 коп, с годовым доходом 4 тыс. рублей. Выкупать «секвестрованные имения сына» опять пришлось Екатерине Романовне, что видно из ее писем следующего, 1803 г. Тогда же в историю с новым долгом влипла дочь, на этот раз с нее требовали 10 тыс.

Опутанный финансовыми обязательствами, сильно зависимый от матери Павел Михайлович казался очень податливым. Отправляясь в Москву в 1800 г., он окончательно разъехался с женой, которая поселилась в одном из его имений. Сам князь завел в Первопрестольной любовницу неблагородного происхождения, что, конечно, не могло нравиться матери.

Отдохновение души Екатерина Романовна находила только в общении с Мартой. «Я самый безобидный представитель человеческого рода, не обладаю талантом к интриге и не имею желания влиять… Быть свободной – вот все мои притязания». Тот, «чья страсть – влиять и управлять», никогда не поверит в существование подобного характера{1073}. Сколько раз подобные пассажи повторяла сама Дашкова! И не только в мемуарах, где легко было бы заподозрить наложение личности редактора на авторский текст, – нет, в письмах к брату, в журнальных статьях.

Встретив похожую душу, Дашкова была потрясена. Уже 2 января 1804 г. мисс Уилмот писала отцу: «Она объявила, что собирается бросить вам и матушке вызов и доказать, что я не ваша, а ее дочь. Ей рисуется шуточный судебный процесс, на котором будут восстановлены ее родительские права, узурпированные вами во время посещения ею Ирландии»{1074}. Шутки шутками, а княгиня начала всерьез задумываться о возможности оставить у себя «милого ангела».

Лучшим способом удержать компаньонку был брак. Причем брак внутри семьи княгини. С ее непутевым сыном. Позднее Марта писала: «Любовь ко мне Дашковой подала повод думать, что она действительно желает видеть во мне свою дочь и решилась усыновить меня с помощью развода своего сына»{1075}. О чем племянник Дашковой Дмитрий Бутурлин не замедлил сообщить дяде Семену Романовичу в Лондон: «Я еще не видел ее сына. Говорят, что между ними разногласия, что она хочет женить его на своей англичанке»{1076}.

Разногласия появились не сразу. На первых порах Павел Михайлович учтиво встретил Марту, сказав, что княгиня полюбит ее как «дочь», а в нем самом она всегда найдет «брата». 22 декабря, сидя рядом с ним за столом, гостья констатировала: «Князь Дашков ко мне весьма благосклонен. В России он один из наиболее уважаемых людей… у него безупречная репутация и беседовать с ним интересно. Полученное воспитание и принципы, внушенные ему с детства, заложили основы его характера, не испорченного дурными примерами»{1077}.

Пока гостья смотрела на Дашкова глазами его матери. После вторичного избрания Павла Михайловича предводителем московского дворянства, Марта в лучших романтических традициях живописала достоинства сына покровительницы: «Князь намеревался уйти в отставку, но все со слезами на глазах стали упрашивать его вновь принять должность… Князь действительно благороднейшее существо, сверх того он обладает деликатностью, что свойственно лишь значительным личностям. Никогда не скажет он того, что может кого-либо задеть или обидеть. Общеизвестна его храбрость, но я видела, как трогательная музыка взволновала его до слез»{1078}.

Словом, жених – лучше некуда. Но беда в том, что Павел Михайлович вовсе не горел желанием разводиться. Он мирно переписывался с супругой и открыто жил с любовницей, от которой имел уже троих детей. После его смерти, описывая судьбу вдовы, Кэтрин сообщала: «Князя постоянно уговаривали порвать отношения с женой, обратившись с прошением о разводе, но он наотрез отказывался от этого. Правда, последние 7 или 8 лет обстоятельства вынудили его отдалиться от нее»{1079}. Сослагательное наклонение – «уговаривали» – как в письмах о коронованных особах, когда прямо нельзя назвать источник бедствий.

Около года Павел Михайлович почти не встречался с матерью. Их отношения стали донельзя натянутыми. Когда-то Дашкова не хотела принять дочь таможенника, человека с выслуженным, а не родовым дворянством. Теперь сватала сыну дочь портового чиновника, отнюдь не леди. Но для самой княгини не могло быть сравнения между ее «ангелом» и кем-либо из живущих. А британское происхождение извиняло недостаток благородной крови.

Даже когда Павел заболел и слег, мать не сразу поверила слуху, считая, будто так ее пытаются помирить с сыном. «Некая фатальность поддерживала в княгине уверенность, что он болен несерьезно». 6 января 1807 г. 44-летний князь скончался от горячки, которую Марта объяснила «неудовлетворенными желаниями». Она уже и сама смотрела на Дашкова трезвее. Сдержаннее, без иллюзий. Да и как могло быть иначе? Ведь он отверг ее. «То, как готовились сообщить княгине страшную новость, не поддается описанию… Все в смятении, даются и тут же отвергаются различные советы, льются слезы, горячо обсуждается то, что надо было сделать еще неделю назад… затем принялись за характер покойного: начали с того, что приписали ему всяческие добродетели, а кончили тем, что признали за ним все пороки». Итак, добродетели приписанные. А пороки настоящие. Дашкова выслушала весть о кончине сына «с необъяснимым хладнокровием… без истерик и обмороков»{1080}.