«Нарушители покоя»

В разгар описанного противостояния Екатерина II взяла паузу. 12 мая 1763 г. она отправилась в Ростов Великий, чтобы присутствовать в Воскресенском монастыре при освящении мощей святителя Дмитрия Ростовского в новой серебряной раке{471}. Дашкова не сопровождала государыню. 12 мая, день в день с отъездом подруги, она родила сына Павла.

Весна оказалась поздней, а путешествие трудным. До Троице-Сергиевой лавры императрица «шла пешком» как паломница. Она проходила несколько верст в день, потом карета отвозила ее к месту ужина и ночлега, а на следующее утро – возвращала туда, где забрала{472}. 16 мая пошел густой снег, сменившийся у Переславля-Залесского изморозью. «Ветры, холод и непрестанные дожди с происходящею оттого грязью, отнимают у нас удовольствие, которое б могли мы при хорошем времени в пути иметь»{473}, – писала Екатерина II в Москву Панину.

События, разворачивавшиеся в Москве, своей суетностью резко контрастировали с внутренним покоем религиозного шествия. Стоило Екатерине II покинуть старую столицу, как мигом распространились слухи, будто она отправилась в Воскресенский монастырь венчаться с Орловым. «Тайна брака обнаружилась, – рассказывала княгиня Дидро, – негодующий народ сорвал один из портретов императрицы и, отстегав его плетью, разорвал в клочки»{474}.

О сорванном с ворот портрете повествуют многие источники. Но вот плеть упомянула только Дашкова. Возможно, эта картина вызывала у нее род возбуждения. Накануне переворота, ночью, она тоже представляла подругу – идеал фантазии – бледной, обезображенной, окровавленной… Слова Федора Хитрово, переданные Дашковой в обычной возвышенной манере, свидетельствовали об экзальтации: «Он… с гордостью объявил, что первый вонзит шпагу в сердце Орлова и сам готов скорее умереть, чем примириться с унизительным сознанием, что вся революция послужила только к опасному для отечества возвышению Григория Орлова»{475}. Это собственные мысли княгини. В деле подобных признаний нет.

Заколоть фаворита, а Екатерину отстегать за ослепление и вернуть в объятья подруги. Княгиня отказывалась понять: императрица больше не принадлежит ей. Ни участие в заговоре, ни даже убийство соперника не вернут прежней близости. Чем громче наша героиня роптала на неблагодарность царицы, тем больше та отдалялась.

В начале 20-х чисел мая к Орлову явился с доносом камер-юнкер князь Иван Несвижский (Несвицкий), который передал разговор своего приятеля Федора Хитрово, одного из активнейших участников переворота. Теперь Хитрово оказался в стане противников брака Екатерины II с Орловым. Несвижский привел его слова, что Панин «согласился с гетманом и Захаром Чернышевым уничтожить дело; для этого они пригласили к себе Репнина, Рославлевых, Ласунского, Пассека, Теплова, Барятинских, Каревых, Хованских Петра и Сергея, Петра Апраксина, Николая Ржевского и рассуждали, что дело нехорошее, отечеству вредное и всякий патриот должен вступиться, искоренить».

Перечисленные вельможи – сторонники Панина. А вот имена офицеров часто упоминались Дашковой: Рославлевы, Ласунский, Пассек, Барятинский, сам Хитрово бывали у нее на квартире.

Вопреки словам княгини корень бед заговорщики видели не в фаворите, а в его брате Алексее: «Этого ничего не было бы, потому что Григорий Орлов глуп; но больше все делает брат его Алексей: он великий плут и всему делу причиной». Дальнейшие планы относительно ретивых братьев были не вполне ясны. «Мы на собрании своем положили… схватя Орловых… погубить. Меня в этот заговор привела княгиня Дашкова».

24 мая письмо фаворита с пересказом доноса Несвижского уже было в Ростове. В тот же день Екатерина II передала следствие в руки своего верного сторонника сенатора В.И. Суворова (отца будущего фельдмаршала) и приказала ему арестовать Хитрово. «Я при сем рекомендую вам поступать весьма осторожно, не тревожа ни город, никого, – писала она, – …и весьма различайте слова с предприятием»{476}.

Вопреки мнению ряда биографов{477} следственные материалы (как и последующая реакция императрицы) противоречат выводу о существовании со стороны правительства требования добиваться от Хитрово показаний на Дашкову[28].

После ареста подозреваемому предъявили донос, и в первый день он, как положено, от всего отперся. О княгине сказал: «И что меня, Хитрова, в данный заговор привела княгиня Дашкова, не упоминал, и ни о каком заговоре не знаю, и с княгинею Дашковою о той материи никогда не говорил». Источником же своей осведомленности назвал «гороцкой слух».

Однако уже на следующий день, 27 мая, подследственный «опамятовался» и начал давать показания. Физических мер к нему не применяли: Екатерина II была решительной противницей пыток. Однако могли и кричать, и запугивать, и топать ногами. Проведя ночь в заключении, молодой человек должен был осознать, в какую гадкую историю попал. Им овладели страх и общая подавленность. Еще вчера он храбрился. Но сегодня, по здравом размышлении, казалось глупо одному отвечать за всех: «Вскоре после того, как я услышал об оной подписке, приехав к княгине Дашковой, спрашивал у нее: правда ль, что я слышал о подписке, сделанной Бестужевым, на что она мне сказала, что слышала вправду и удивляется немало такому дурному предприятию, и хотела разведать».

Дашкова в мемуарах отрицала какие бы то ни было встречи с Хитрово и, чтобы объяснить, почему не желала принять старого соратника, сдвинула события заговора на апрель, когда умирала ее невестка княжна Анастасия. «Я не отходила от нее, – писала Екатерина Романовна, – …так как я сама болела до этого и была беременна, то просила мужа никого не принимать»{478}.

Мы уже отмечали, что болезнь в мемуарах Дашковой – своеобразный способ преодолеть неудобный поворот сюжета. Ею прикрывались умолчания, к ней прибегали, чтобы не вдаваться в щекотливые подробности. Дашкова болела в первые дни царствования Петра III, когда ожидался взрыв возмущения, и правительство было к нему готово. Болела она и сразу после известия о смерти свергнутого императора, когда Петербург мог взбунтоваться уже против Екатерины II. Теперь княгиня болела во время заговора Хитрово.

Но дело начали распутывать в конце мая. Дашкова придвинула визиты Хитрово к апрелю, чтобы показать невозможность опасных бесед. «Я был три раза у княгини, – передает она слова молодого заговорщика, – чтобы спросить ее советов, даже приказаний, но меня к ней не допустили… Если бы я имел честь ее увидеть, я бы сообщил ей свои мысли на этот счет и убежден, что услышал бы из ее уст только слова, продиктованные патриотизмом и величием души».

Заметим, что княгиня не скрывала внутреннего согласия с заговорщиками. Но что же из этого следовало? Даже с учетом признания Хитрово, ничего противозаконного в действиях Дашковой не было. Неприязненная по отношению к Екатерине II болтовня могла положить конец внешним знакам дружбы. Но ее было недостаточно, чтобы привлечь нашу героиню к следствию. Даже допросить.

И тут Суворов, прежде давший «словесные наикрепчайшие обязательства о не нарушении секрета»{479}, встретив Михаила Дашкова во дворце, сообщил как большую тайну, что Хитрово показывает на жену князя. Следует согласиться с мнением, что сенатор действовал по приказанию государыни{480} – Екатерине II было любопытно, как поведет себя подруга? Переволновавшись, та могла выдать себя.

Так и произошло.