«Вот что значит женщины!»

Государыня отвергала проект Панина, опираясь на помощь Орловых. Но последние хотели слишком многого – брака Григория с августейшей возлюбленной. «К интимной близости ему предстояло присоединить права», – писал позднее Корберон. «Связанная взятыми на себя обязательствами, сознавая трудность своего положения и боясь опасностей… она не может пока освободиться от тех из окружающих ее лиц, к характеру и способностям которых должна относиться с презрением», – доносил в Лондон Бекингемшир. «Если бы императрица не боялась, а также и не любила, если бы она не думала, что для ее безопасности необходимо, чтобы Орловы находились в зависимости от ее милости, а вместе с тем, если бы она не опасалась их решимости в случае немилости, то она, быть может, сбросила бы иго, тяжесть которого она по временам чувствует»{457}.

При горячем темпераменте Екатерина II имела холодную голову. Она сознавала опасность, которой подвергалась, идя на поводу у желаний фаворита. «Для блага России и спокойствия и благополучия государыни, было бы очень желательно, чтобы Панин и Орлов жили в дружбе между собою, – продолжал британский дипломат, – если бы только дружба эта не была несовместима с мыслью о браке»{458}.

Екатерина оказалась между Сциллой и Харибдой – Паниным с его идей законодательного Совета и Орловым, предлагавшим счастливую семейную жизнь на троне. Обоим были даны кое-какие обязательства, от которых предстояло уклониться. Что императрица и сделала, противопоставив друг другу враждующие партии. Но игра минутами становилась очень опасной, и все ее участники сильно рисковали.

Идею брака подсказал Орловым вернувшийся из ссылки Бестужев. Когда-то он был первым помощником фаворита Елизаветы Петровны и, по словам служившего тогда в Петербурге Станислава Понятовского, настаивал, «чтобы Елизавета объявила публично о своем тайном браке с Разумовским – империи нужен был наследник по прямой линии»{459}. Теперь сменились декорации, даже люди, но не тактика старого вельможи.

Вот как дело описано у Дашковой: «Зима прошла серди общего веселья. В это время граф Бестужев… прочел некоторым лицам вздорную челобитную на имя императрицы, в которой ее всеподданнейше… просили избрать себе супруга ввиду слабого здоровья великого князя. Несколько вельмож подписали ее, но когда он явился с этой челобитной к моему дяде канцлеру, эта безумная и опасная затея была навсегда уничтожена мужественным его поведением… Он не захотел слушать дальнейшего чтения фантастической челобитной и, повернув Бестужеву спину, вышел из комнаты… Дядя велел заложить карету и, несмотря на болезнь, поехал просить аудиенции у императрицы, немедленно принявшей его. Он рассказал императрице… что народ не пожелает видеть Орлова ее супругом… Подобное поведение канцлера вызвало всеобщее одобрение и уважение к нему»{460}.

Ни слова о Панине. Ни слова о себе. Дело выглядит так, как если бы затею Орлова разрушил своим благородным поступком старый канцлер, устранявшийся от интриг и хворавший дома. Между тем сомнительно, чтобы Бестужев сам явился в дом закоренелого врага, которого старался подсидеть и которого считал ниже себя. У Дашковой фигуры меняются местами: канцлер выше «старого интригана» и как бы нисходит до отказа слушать его. Полагаем, что Воронцов узнал о проекте брака стороной, из разговоров при дворе. Дашкова писала, что ее дядя «почти никого не видел по болезни». Но примерно в это же время, 19 января, канцлер встречался с Бекингемширом и намекал на вспомоществование, за что обязывался помогать заключению торгового договора между Англией и Россией на британских условиях. «Гипокрит, какого не бывало, – с возмущением писала о Михаиле Илларионовиче императрица, – вот кто продавался первому покупщику; не было двора, который бы не содержал его на жалованье»{461}. Посол доносил в Лондон: «Если его величеству угодно будет повелеть произвести эту оплату, то, судя по тону, в котором говорил проситель, я полагаю, что уплата эта будет сочтена за большое одолжение». Какой контраст с образом из «Записок» княгини!

Однако Англия не связала своих интересов с Вороцовым. По мнению посла, канцлер был «человек слабый, боязливый, честный лишь наполовину и, как министр, полон предубеждений»{462}.

И вот такой вельможа настоял на аудиенции, немедленно получил ее и разговаривал с государыней в назидательном тоне: «Императрица… сказала, что не забудет откровенного и благородного образа действий дяди, в котором она усматривает и чувство дружбы лично к ней. Дядя ответил, что он исполнил только свой долг и предоставляет теперь ей самой подумать над этим, и удалился». Что ж, княгиня так видела. А кроме этого, создавала текст, в котором каждый действовал в определенном амплуа. Воронцов – благородный старый министр, образ которого показывает, как должен поступать царедворец в отношении своего государя. Он не предает Петра III, отказываясь присягать до смерти императора, и говорит в глаза Екатерине II правду о ее грядущем браке с Орловым. «Чистота его характера защищает его от всякого нарекания», – заключала племянница. В разговоре с Дидро она даже вложила в уста дяди упрек Бестужеву, читавшему челобитную: «Чем я заслужил такое унизительное доверие с вашей стороны?»{463}

Однако реальность прорвалась у княгини во фразе: «Бестужев вообразил, что дядя столь решительно отверг его проект, опираясь на могущественную партию». В другой редакции дана иная трактовка: «Бестужев приписал твердость со стороны канцлера предварительному согласию с императрицей, которая будто бы хотела с помощью этого протеста отделаться от настойчивости Орлова»{464}.

Самое удивительное, что обе версии верны. Ценная информация была разделена между двумя редакциями. Нечто похожее княгиня сделала, говоря о награждении орденом Св. Екатерины. Страх потерять должность под нажимом Бестужева, за которым стояли Орловы, заставил канцлера сблизиться с Паниным. Это сближение оказалось настолько серьезным, что уже после отъезда из России, в декабре 1763 г., Михаил Илларионович советовал племяннику Александру по всем служебным делам прямо адресоваться к Панину{465}.

У новой дружбы имелись прочные основания. Противостояние проектам Бестужева было в интересах обоих. Если бы Орлов достиг цели при помощи подписки, то возвращение Алексея Петровича на прежнюю должность было бы наименьшей из наград.

Разговор канцлера с Екатериной II явно имел место, но не в таких выражениях, как описала Дашкова. С Дидро она была менее сдержанна на язык: «Канцлер… побежал к императрице… советуя ей, если угодно, удержать Орлова как любовника, осыпать его богатствами и почестями, но отнюдь не думать о бракосочетании с ним… От Екатерины он поспешил к графу Панину, рассказал ему дело и умолял его помочь своим влиянием»{466}.

Вскоре разразилось дело секунд-ротмистра Конного полка Федора Хитрово. Как показывали доносители, он пересказывал сослуживцам вышеприведенную историю, правда, сделав собеседником государыни Панина. По словам заговорщика, «старый черт Бестужев» написал «прошение о замужестве… на имя Григория Орлова, к которому духовенство и несколько сенаторов подписались, а как дошло до Панина и Разумовского, то Панин, видя в оном неполезность, и хотел разведать… Саму государыню просил …с позволения ль ее оное делается, и в ответ получил, что нет»{467}.

Все же следует полагать, что Екатерина II говорила именно с дядей нашей героини. Бестужев знал, что у его бывшего покровителя Алексея Разумовского в доме хранятся документы, подтверждающие факт венчания с Елизаветой Петровной. По совету бывшего канцлера Орлов испросил у императрицы проект указа об официальном признании Разумовского супругом покойной государыни и возведении его в достоинство императорского высочества. Таким образом, создавался официальный прецедент для брака.

Екатерина прямо не отказала фавориту. Но к Разумовскому послала канцлера Воронцова – противника идеи брака[27]. Показав графу проект указа, Воронцов попросил бумаги, подтверждающие факт венчания, для того чтобы императрица могла подписать документ. Вместо ответа Алексей Григорьевич достал из ларца черного дерева пожелтевшие листы, завернутые в розовый атлас. Внимательно перечитал их и бросил в камин. «Я не был ничем более как верным рабом ее величества, – произнес он. – …Никогда не забывал я, из какой доли и на какую степень возведен я десницею ее… Если бы было некогда то, о чем вы говорите со мною, то поверьте, граф, что я не имел бы суетности признать случай, помрачающий незабвенную память монархини, моей благодетельницы»{468}.

От Разумовского Воронцов вернулся к Екатерине и донес ей о случившемся. Государыня протянула канцлеру руку для поцелуя со словами: «Мы друг друга понимаем»{469}. О дальнейших событиях сообщает Пиктэ: «Брак Григория Орлова с императрицею был окончательно решен. Был изготовлен указ, объявлявший его князем империи; помимо этого его ожидал чин генералиссимуса, и все это ко времени свадьбы. Между тем образовалась партия противная Орлову, к которой принадлежали граф Панин, канцлер Воронцов и граф Захар Чернышев. Невзирая ни на что, был назначен день и час, когда упомянутые лица должны были быть удалены в свои поместья; кареты были поданы… Все принадлежавшие к партии прибыли около одиннадцати часов вечера ко двору. Императрица с взволнованным видом прохаживалась большими шагами по своему покою, переговариваясь от времени до времени с Орловым, который стоял, облокотившись на камин. Прошло два часа. Кареты, ожидавшие приказания, велено отложить, императрица удалилась в свои покои… Григорий стоял на пороге брака с одной из могущественнейших монархинь… уже был определен его штат, состоявший из хранителей, пажей и камергеров… И вдруг один разговор наедине императрицы с Воронцовым разрушил все планы и надежды. Кто мог бы ожидать, что этот слабый и бесхарактерный человек сумеет подчинить своему влиянию Екатерину II? Вот что значит женщины!»{470}

Свидетельства современников, как кусочки мозаики, складываются в картину, дополняя друг друга. Надо полагать, что канцлер прибыл с известием о сожжении бумаг Разумовского. Это и остановило обнародование проекта. Хорошо понимая, в какое трудное положение попала молодая императрица, Разумовский сделал то, что сделал. Последующее благоволение Екатерины II к вдовцу августейшей тетки подтверждает, что тот угадал скрытое желания монархини.