«Полный невежда»

Когда Дашкова приняла бразды правления, Академия находилась в летаргическом сне, а в обществе царствовало равнодушие и даже презрение к науке. В этом Екатерина Романовна выгодно отличалась от большинства современников. Она не считала себя ученым: «Вся моя ученость была делом вдохновения»{858}. Зато горячо интересовалась достижениями в самых разных областях знания. Скорее администратор и хозяйственник, чем кабинетный ум, княгиня сочетала с деловой хваткой искренний интерес к просвещению. Плохо, когда научным учреждением управляет чиновник, пекущийся просто о почетной должности. Едва ли не хуже, когда на административный пост назначается настоящий ученый, углубленный в свои исследования и невнимательный к окружающему миру. Дашкова сумела проскользнуть между Сциллой и Харибдой. Поверхностный универсализм позволял ей ориентироваться в нуждах своего учреждения и живо откликаться на новинки из-за рубежа.

Даже недостатки княгини сыграли положительную роль. Зная умение подруги выжимать деньги буквально из воздуха, императрица и назначила ее на пост. Екатерина Романовна начала сдавать часть площадей Академии. Не побоявшись молвы, пустила с молотка ветхие академические мундиры. Их бы полагалось раздать нищим. Но княгиня умела считать копейку. Существует анекдот о том, как она продала за пять рублей своему старинному приятелю Александру Строганову книгу с дарственной надписью от автора, спохватилась, попросила вернуть издание, обещая заменить его другим, но послала тот же экземпляр, только с вырванной страницей.

Очень болезненным для Дашковой стал конфликт с генерал-прокурором Сената Вяземским, случившийся в первые же месяцы ее директорства. По должности Вяземский обязан был следить за расходом казенных средств. Исследуя запутанные дела Академии, сенатская ревизия выделила два источника доходов: из казны и за счет собственной хозяйственной деятельности (т. н. экономические). Вяземский затребовал отчет по обоим пунктам. Со своей точки зрения, он был прав: любая собственность Академии – суть казенная. Однако контроль Сената над коммерческими проектами лишал учреждение самостоятельности, а любое дело превращал в волокиту. Дашкова выступила против предоставления Вяземскому информации по «экономическим» деньгам, темпераментно отстаивая право директора на свое усмотрение распределять эти фонды. «Я немедленно же написала императрице, прося ее об отставке… Я не могла позволить генерал-прокурору присваивать права директора… и еще менее набрасывать тень на мое бескорыстие»{859}. Княгиня взывала к суду государыни, писала душераздирающие жалобы Безбородко: «Вы, надеюсь, содрогнетесь, вообразя себе, какое я страдание должна чувствовать»; «Я предпочту смерть бесчестью моего места… Ни от одного директора не требовалось отчета в таких счетах»{860}.

Устав от жалоб с двух сторон, Екатерина II приняла соломоново решение: княгине приказали ежемесячно подавать краткие ведомости об «экономических» суммах, т. е. указывать не все. И Сенат получал документы, и Академия оставалась при неучтенных доходах. И волки сыты, и овцы целы. В «Записках» княгиня отмечала, что из-за претензий Вяземского стала испытывать к своей должности «отвращение». Генерал-прокурор Сената, ценимый императрицей именно за внимательный, даже въедливый контроль над расходованием казенных средств, стал на долгие годы неприятелем не только княгини, но ее брата Александра Романовича, в будущем президента Коммерц-коллегии, руководившего всеми таможнями России. Вяземскому не давали покоя синекуры, образовывающиеся при подобных должностях. Вскоре после первого столкновения с Екатериной Романовной он инициировал второе.

Теперь дело касалось жалованья княгини. Домашнев, согласно указу императрицы, получал 3 тыс. рублей в год. Но штатное расписание Академии предусматривало для директора только 2 тысячи. Дашкова добивалась повышения, считая, что ее предшественник делал меньше, а получал больше. Генерал-прокурор настаивал, что при теперешних «худых» делах Академии, следует экономить. Раздражение росло. В разгар конфликта, в ноябре 1783 г., императрица вмешалась и выдала старой подруге 25 тыс. рублей из «своей шкатулки» якобы на строительство загородного дома. Ими можно было компенсировать недостачу, даже если бы Екатерина Романовна прослужила в должности директора четверть века.

Но княгиню не устраивало такое половинчатое решение. Она продолжала добиваться официального признания своих прав и 8 января 1784 г. получила указ императрицы, согласно которому ее жалованье возросло до 3 тыс. Можно трактовать эту победу над Сенатом как акт уважения к себе{861}. Можно вспомнить о праве женщины получать равную плату за равный труд. А можно отметить: при княгине остались и 25 тыс. государыни, и новое жалованье из казны. «Меня осыпали знаками внимания, – вспоминала она, – которые, не имея действительной ценности, все же… порождали много врагов при дворе, не смотря на то, что мое состояние оставалось всегда ниже среднего»{862}.