«Маленький фельдмаршал»

Итак, благодаря тесному общению с Паниным княгиня была в курсе важнейших политических событий. Поэтому нарисованная ею картина придворных интриг, сопровождавших вступление на польский трон Станислава Понятовского, в целом верна.

«Саксонская династия желала сохранить польскую корону в своей семье; прусский король желал противоположного… Императрица, не объявляя еще своего намерения возвести на престол Понятовского, высказалась только за конституционное избрание одного из Пястов, но, когда она сказала это в совете, князь Орлов вдруг выставил сильные доводы против возвышения Понятовского. Военный министр, граф Захар, и его брат граф Иван, Чернышевы… стали (правда, не совсем открыто) на сторону Орлова… Приближалось время собрания сейма, и императрица находила, что во главе войск должен стоять энергичный человек, который будет действовать, не сообразуясь с желаниями фаворита. Ее выбор пал на моего мужа, и она так секретно повела с ним переговоры, что он уехал из Петербурга прежде, нежели узнали о его назначении»{519}.

Значит ли это, что супруги не попрощались?

Старый польский король Август III скончался 3 октября 1763 г. Еще в январе, узнав о серьезной болезни выборного монарха, европейские дворы провели серию дипломатических консультаций о возможном преемнике. Австрия и Франция настаивали, на кандидатуре одного из сыновей Августа, что закрепило бы корону за Саксонским домом, связанным родственными узами с Бурбонами и Габсбургами. Это привело бы к их преобладающему влиянию в Польше. А как откровенно писал русский посол в Варшаве Н.В. Репнин: «Наш интерес есть, чтоб никакой чужестранный двор здесь сильнее нашего не был»{520}.

Россия и Пруссия, уже предчувствуя возможность раздела, желали видеть на троне короля, во всем послушного их воле. Таким кандидатом должен был стать прирожденный поляк, представитель фамилии, берущей свое начало от древнего рода Пястов, из которых прежде избирались короли. Не имея собственных сил, он был бы всем обязан Петербургу и Берлину.

В самой Польше разгорелись споры, подогреваемые денежными вливаниями из-за границы. «Часть польских вельмож, подкупленная щедротами саксонских курфюрстов, склонялась в их пользу, – писала Дашкова, – другие же, будучи горячими патриотами, находили, что в случае избрания короля из Саксонского дома польская корона окажется почти наследственной в саксонской династии, что противоречило бы принципам польской конституции, и желали возведения на престол одного из Пястов». Не трудно догадаться, что «патриоты» и защитники конституции широко оттопырили карманы для русских рублей.

В мутной польской водице Екатерина II намеревалась поймать огромную рыбину. Причем голыми руками, т. к. у ее главного оппонента Людовика XV после тяжелой Семилетней войны не хватало денег для сторонников в Польше. И тут, очень не к месту, восстал Орлов. Он справедливо углядел в развивавшейся интриге угрозу для своих прав. Иностранные дипломаты свидетельствовали, что Григорий Григорьевич отнюдь не расстался с идеей жениться на государыне и приобрести официальный статус. В случае же избрания Понятовского королем тот мог посвататься к императрице. Династический союз между Польшей и Россией имел блестящие перспективы.

Недаром сам варшавский рыцарь питал серьезные надежды именно на такое развитие событий: «Более всего меня занимала мысль о том, что, если я стану королем, императрица рано или поздно могла бы решиться выйти за меня замуж». Он уговаривал себя: «Я желаю стать королем лишь в том случае, если у меня будет уверенность, что я женюсь на императрице, ибо без императрицы корона не привлекает меня». Такой брак должен был, по мысли Понятовского, послужить возвышению его страны: «Трудно даже представить себе степень величия, какого могла бы достичь Польша»{521}.

Со своей стороны Екатерина II понимала, что подобное величие достигается только русскими штыками и за русские деньги. Услышав от Станислава рассуждения о династическом альянсе, Кейзерлинг озвучил ему позицию государыни: «Подобный союз вызвал бы слишком большую ревность и мог бы зажечь в Европе целый пожар»{522}.

Но пока «пожар» из-за Понятовского разгорелся не в целой Европе, а в спальне государыни. Орлов бунтовал, пытался вызвать ревность и обиду, доказав, таким образом, как много значит для венценосной возлюбленной. «В последнее время он принял ужасно надутый и грубый вид, что вовсе не свойственно его характеру, – доносил Бекингемшир. – Он одевается небрежно, курит, часто ездит на охоту и не настолько пренебрегает встречными красавицами, насколько следовало бы из политики и из благодарности»{523}.

Конечно, императрицу задевало поведение фаворита. Но она хранила внешнее спокойствие, понимая истинную причину демаршей. Уже после избрания Понятовского Григорий Григорьевич продолжал ворчать. Беранже доносил 29 октября в Версаль: «Этот русский постоянно афиширует свою досаду и свое недовольство всем тем, что императрица сделала в Польше. Он ее открыто осуждает за возвышение Понятовского и за все расходы, связанные с ним»{524}. Расходы действительно были громадны. На всю акцию потребовался миллион рублей золотом{525}.

В условиях, когда группировка Орловых отказалась поддерживать ее внешнеполитический курс, Екатерина II переложила руль и обрела опору в лице Никиты Ивановича. Он же проявил себя опытным, прозорливым, твердым и решительным (вопреки мнению племянницы) политиком. В последний момент, когда под давлением Орловых императрица заколебалась и просила Кейзерлинга официально не объявлять сейму ее рекомендацию избрать Понятовского, Панин настоял на своем. Он послал в Варшаву требование огласить перед депутатами желание государыни. Ни один голос не был подан против «русского» кандидата. Корона увенчала голову Станислава. Прощая самоуправство Никиты Ивановича, императрица написала ему сразу после избрания: «Поздравляю вас с королем, которого мы делали… Я вижу, как безошибочны были все, взятые вами меры»{526}.

Одной из таких безошибочных мер оказалось назначение князя Дашкова командиром русских войск, вступивших в Польшу. Когда-то Петр III рассматривал Михаила Ивановича как члена клана Воронцовых и именно в этом качестве вверил ему Кирасирский полк. Теперь Дашков мыслился государыней как сторонник Панина. В Польше служил послом и другой племянник Никиты Ивановича – Николай Репнин. Таким образом, решение дела оказалось отдано в руки родни министра. «Действовать, не сообразуясь с желаниями фаворита», в тот момент могли только люди Панина.

Дашкова недаром подчеркивала сугубую конфиденциальность переговоров государыни с ее мужем. «Он должен был отдавать отчет о своих действиях только непосредственно самой императрице и своему дяде министру графу Панину». В отличие от дяди Михаил Иванович смог удержаться от обсуждения происходящего с женой. Отсюда тень обиды, проскользнувшая в ее рассказе: «Князь был польщен доверием императрицы». Именно князь, а не «мы»: нашу героиню к делу не привлекали. Однако и ее не обошли почестями, главная из которых – возвращение ко двору.

25 апреля при дворе состоялись три свадьбы. На одной из них Дашкова играла роль посаженой матери жениха{527}. Ее пригласили занять место во главе стола одной из обвенчанных пар, причем посаженым отцом жениха выступал Захар Чернышев, тоже не так давно вернувший милость государыни. В таком распределении ролей крылся намек. Невесту представляли Кирилл Разумовский и Анна Матюшкина – никогда милости не терявшие. Сводя четверых царедворцев-соперников за одним столом, императрица словно говорила, что готова уравнять и тех, «кто трудился до первого часа», и тех, «кто пришел последними».

Об этих внешних знаках благоволения Екатерина Романовна ничего не писала. Возможно, они были не слишком приятны княгине, т. к. вызывались не признанием ее собственных заслуг, а возросшим весом мужа. Однако она радовалась успехам Михаила Ивановича и даже, со свойственной склонностью к преувеличению, видела в нем главнокомандующего.

«Он быстро собрался в путь и восторжествовал над всеми препятствиями. Князю Волконскому, получившему командование над войсками… было повелено остановиться в Смоленске. Мой муж имел в своем распоряжении количество войск, необходимое для экспедиции. Его полномочия устранили все затруднения, возникшие вследствие того, что под его началом очутились генералы».

В Польше еще со времен Семилетней войны оставались русские контингенты, охранявшие склады с оружием и провиантом. Кроме них Репнин потребовал вступления войск в Литву, чтобы помочь «благонамеренным магнатам», составившим конфедерацию против князя Радзивилла. Последний, как и гетман Браницкий, получил поддержку от Саксонии и должен был вооруженной рукой препятствовать агитации «русской» партии на сеймиках. Князь М.Н. Волконский вовсе не остался в Смоленске, он с одной колонной двинулся в апреле через Минск. А Дашков с другой – через Гродно.

В конце апреля в Варшаву начали съезжаться депутаты на сейм, выдвигавший кандидатов для последующего избрания. Радзивилл привел с собой 3 тыс. вооруженных наемников, а Браницкий – почти все польские войска, считавшие коронного гетмана своим командиром. Однако сорвать сейм им не удалось, и они решили составить конфедерацию, выйдя из города. В 21 миле от Варшавы отряд Дашкова нагнал гетмана и завязал бой с арьергардом. Репнин доносил по этому поводу: «Могу справедливо сказать, что храбрости и желания нельзя больше иметь, как наши войска показали… Усерднее и расторопнее нельзя быть, как действительно князь Дашков есть»{528}.

Рука руку моет, могла улыбнуться императрица. Кузен не стал бы писать дурного. Но вскоре Михаилу Ивановичу действительно представился случай отличиться. Напугав Браницкого, он догнал и разбил под Слонимом Радзивилла, пробиравшегося в родную Литву. Последний вынужден был бросить всю пехоту и артиллерию и с тысячей конников переправиться через Днестр. В конце концов оба противника Понятовского были вытеснены русскими войсками в Венгрию. А Дашков у деревни Гавриловки пленил остатки их отрядов.

В Россию прибыл польский посол граф Ржевусский, который рассыпался перед Екатериной Романовной в комплиментах ее супругу: «Он сообщил мне, что, благодаря энергии князя, план императрицы несомненно удастся, что порядок и дисциплина в его войсках привлекли к ним все сердца и что граф Понятовский был в особенности обязан ему. Императрица также отзывалась о моем муже с похвалой и называла его своим “маленьким фельдмаршалом”»{529}.

Казалось, солнце начинает вновь улыбаться семье Дашковых.