Зазеркалье
Мы разбежались, как только Фомич перевел деньги. Соловей уезжал в Самару давать интервью на телевидении, я — домой, проталкивать в газету статью о его фонде. Из всего того иррационального, во что рушилась наша жизнь, теряя опору, я, устав притворяться, что рушусь туда вместе с ним, безошибочным движением выхватила единственное здравое зерно.
Я посадила его перед собой и заставила все рассказать о себе, о тюрьме и о его борьбе за права заключенных. Опять слепила из него для себя того идеального человека с экрана телевизора, которого — одного — я и хотела знать. В этом человеке мне была нужна его цель. Ведь по сути пока у него не было особых причин переставать быть таким человеком. Я вдруг резко стала лично заинтересована в этом его фонде. Я хотела видеть того самого, абсолютного Соловья. Любовь — это только лицо на стене, любовь — это взгляд с экрана…
Прощаясь у метро, Соловей как-то странно, вскользь, чуть сжал мне руку выше локтя сквозь рукав пальто.
— Пока…
Какой-то виноватый жест…
На вокзале меня должен был ждать Тишин. Поднявшись из метро к поездам, я прямиком наткнулась на табло: поезд на Самару отправлялся всего на сорок минут раньше моего…
Значит, он здесь…
Я влетела в здание вокзала. Тишин стоял посреди зала в своем сером пальто, как памятник новогодней елке.
— Я твое появление почувствовал секунд за тридцать… Такая волна прокатила…Что, все так плохо? — Почему-то он радостно улыбался. Вот сволочь…
— Не дождетесь. Даже толком не поругались… Он сейчас должен быть здесь…
— Бесполезно, — проследил он за моим взглядом, — он проскользнет — ты его не заметишь…
Мы продирались сквозь бурлящий затор в дверях.
— Я ему еще весной сказал: тебе нужна женщина. Я не смогу быть тебе любовницей, женой…
— …сиделкой, санитаром… — О чем это я?..
— …и при этом оставаться другом!
— Он — единственный мужик, с которым я согласна возиться. Но… я могу пробить только половину тоннеля…
Я спускалась по ступенькам из билетных касс, когда из-за поворота прямо на меня вдруг вывернул Соловей. Надо же, попался…
— Сережа…
Я недоуменно проследила, как он быстро прошел мимо, упорно глядя куда-то вниз. Пожала плечами: как хочешь. Я уже ничего не понимаю… Пошла искать кефир.
— Иди за мной на расстоянии…
Я выходила из магазина, когда в воздухе вдруг прошелестел голос. Что за глюк? Я даже не сразу обернулась. И увидела его удаляющуюся спину. Во дает… Я послушно шла за ним, он долго обходил здание вокзала, завернул в какой-то игровой зал. Я подтянулась следом.
— Ты совсем охренела меня окликать?! — накинулся он на меня. — За мной тут слежки полно. Тебе тоже засветиться хочется? Ты что, думаешь, я иду — ничего не вижу, у меня глаза… обшиты?! — Он покрутил ладонью с растопыренными пальцами у себя перед лицом. В сочетании с его сверлящими глазами-бусинами — забавно получилось…
Здесь уже, видимо, по мне абсолютно ясно читалось, что я настолько не понимаю, в чем меня обвиняют, что вообще уже никак не реагирую на ругань. Просто стою. Просто смотрю. Он мне никогда не давал инструкций, как я должна поступать в таких случаях, что я могу делать, чего — не могу. И вообще: в чем проблема?.. И он сдался.
— Ладно, не обижайся. — Его лицо исказилось извиняющейся, какой-то вымученной улыбкой. И опять этот странный жест: то ли по-братски слегка хлопнул по плечу, то ли пожал мне локоть. Но, кстати, уже с большей интенсивностью… Девятнадцатый знак внимания…
— Стой здесь пять минут, — опять жестко приказал он мне — и вышел вон. Охранник выпер меня гораздо раньше. Я огляделась по сторонам. Площадь-то пустая. Но Соловей исчез…
Я шла к поезду, понимая, что ничего, просто ничегошеньки не знаю ни об этом человеке, ни о его жизни. «Ты плохо знаешь своего героя…» И что сейчас я напоследок вдруг на одно мгновение каким-то непостижимым образом вклинилась в его настоящую жизнь…
Какое-то зазеркалье…
Параллельные линии ведь не пересекаются…
И я так никогда и не попаду в его мир…