Рептилия-рецидивистка
Я подстерегла-таки момент появления Тишина.
Тот запер за собой железную входную дверь, обернулся — и напоролся взглядом на руки, безмолвно воздетые к нему снизу от подножия лестницы. И на ликующую меня. Он с каким-то сомнением даже чуть притормозил на ступеньке. От меня этот жест не укрылся. «Земеля, ты что, не рад меня видеть?!» Но он быстро понял, что другим путем ему в Бункер не попасть. Только через необходимость пройти через весь ритуал безумных полупьяных приветствий… Да ладно… Я пропустила его в коридор.
— Мой фюрер…
Он зыркнул вправо — на толпу в зале собраний. От нее сразу же отделился невысокий, очень плотный парень со слегка помятым лицом. Я, кажется, его знала, хотя лично никогда не встречались. Тишин двинулся к нему.
— Ну что?..
Я сделала два корректных шага назад от их неразборчивого разговора в стандартной нацбольско-тюремной манере: ронять обрывки тихих спутанных фраз, соскальзывающих с посторонних ушей ввиду своей полной бессвязности и алогичности, имеющих какой-то смысл только для самих говорящих. Смысл там уже только подразумевается. И никогда не выкладывается напрямую…
До меня едва долетал стертый почти до шепота голос незнакомца. Я вертела головой, озираясь на казематный кирпич коридора, меня чужой разговор вообще не касался.
— …Серега их не стал опознавать — по каким-то своим соображениям…
Самарец Максим Журкин, подельник Соловья, — вот кто это был, я вспомнила… Тишин пошептался еще с ним — и повернулся ко мне…
И он так необъяснимо странно заглянул мне в лицо, вопросительно пошарив взглядом на самом дне моих глаз, уже где-то внутри черепной коробки. Как будто пытался определить: я тут веселюсь на полном серьезе — или в этом есть какой-то опасный подвох. В его собственных глазах читалось нехорошее сочувствие на грани соболезнования: «Э-э… да ты, смотрю, до сих пор ничего не знаешь… Тебя же давно убили…»
— Ты же в Интернет не заглядываешь… — скорбно изучал он мое настороженно-непонимающее лицо со сползающими остатками одеревеневшей улыбки. И дальше — это фирменное тишинское движение подбородка вперед, когда ему нужно что-то акцентировать, и взгляд… взгляд… Невозможные глаза его при этом становятся уже как плошки…
— Избили Сережу… В Самаре… После эфира…
Секунда — и я взвыла от невыносимого бессилия, когда уже равно бесполезны и бешенство, и отчаянье.
— КОГО ПОРВУ?! СУ-У-КИ-И!!.
Все то, что изводило меня последние недели, это иррациональное свербящее чувство, что что-то случилось… Все это материализовалось вдруг по почти самому худшему сценарию. Да как же это?.. КТО ПОСМЕЛ?! Меня раздирали надвое беспомощность и гнев. И тут в памяти шевельнулось эхо: «Мне кажется, меня скоро убьют…» Я взвилась как ужаленная: О ГОСПОДИ!..
— Тише, тише… — Взгляд Тишина метался по моему лицу, пытаясь завладеть моим расколовшимся взглядом. — Теперь-то чего, все уже хорошо… ему уже даже швы сняли… это два наших бывших партийца… одного я помню… ты на меня-то так не смо…
И я поняла, что переключаюсь…
…что шар тяжелой темноты вспухает в голове, застилая глаза… Что вмерзший в одну точку взгляд невидяще отслаивается от реальности, растворяясь в наплывающем отовсюду мареве мутного стекла…
И что откуда-то изнутри вдруг выглянуло нечто. С горящим, алчным интересом, привыкая к свету, обшарило дикими глазами незнакомую обстановку. Пытливо приценилось, кого бы здесь порвать. И, не найдя того, что искало, упрямо, нервными галсами, двинулось дальше. Медленно, с оттягом взрезая воздух извилистым телом ящера из пружинящих гудящих мышц. Острожными касаниями сжатого кулака пробуя на готовность вступить в контакт бетонную стену. Ласково повторяя со стремительно закипающим ядовитым восторгом:
— Кого порву… суки?!
Тишин смотрел на это дико и в народ меня не пустил…
…Это ведь уже было. Мозг отключился. И тело пошло убивать… Я — не помню. Спросите Рептилию…
…Можно ли верить хоть одному моему слову про ящера? Сид Вишез говорил: «Нам нужна одна большая грязная провокация…» Ящер — достаточно большой и грязный? Глядя в зеркало на свою высушенную голову Рептилии, я бы не поверила из моих уст и слову «зеленка»…