Всех не перевешаете
Нам досталось спать в мансарде на полу. Естественно, Соловей ушел в глухую оборону… Он отвернулся от меня, я и не пыталась к нему приближаться. Сна не было, я тревожно скользила глазами по янтарно-черной темноте. Маленький круглый белый обогреватель напряженно гудел рядом, гоня струю горячего воздуха, и светил красным огоньком. Красиво: красное с белым и черным…
Но временами я, видимо, все-таки проваливалась в сон. И последнее, что я различала, — так это то, что ночь неизбежно расставляет все по своим, единственно правильным местам. И я засыпала в тот момент, когда касалась лбом его спины…
Я была в странном, странно легком состоянии. Сон не шел из-за центростремительно разгоняющегося нервного… почти восторга. И в то же время я была странно спокойна.
Я просчитывала свой отход…
Все, прочь, прочь отсюда, я наконец-то сорвалась с крючка. И мысленно я уже нетерпеливо мчалась дальше. Как можно дальше. От этого лепрозория. Только потерпеть еще пару часов, только дождаться нового утра. Я выскользну отсюда, когда начнут ходить первые электрички. Только меня и видели…
Но Соловей тоже не спал. Он ворочался, вставал, возвращался, бродил по дому в темноте. Я ждала, когда же он уймется, чтобы уйти незамеченной. Ни им, ни Ароновым. Если тот не хочет меня здесь видеть — ради бога, он меня не увидит… Мне базар не нужен…
Была еще одна причина поскорей убраться. Пятьсот рублей Соловья, так и оставшиеся у меня. Он что, всерьез о них забыл? Изымать из Аронова якобы обещанные им деньги за концерт не было никакого настроения. И мне было без разницы, где разжиться деньгами. Умыкнуть соловьиный пяти-хатник — путь наименьшего сопротивления…
Чувствуя, что земля подо мной уже горит, я спустилась вниз. И через пять минут в дверь загрохотал Аронов. Гипер, б… активность…
— Рысь, ты, что ли? А что ты здесь делаешь?
С такой противной интонацией он это проговорил…
— УЕЗЖАЮ…
Надо же, этого оказалось достаточно… Вопрос был исчерпан, хозяин протопал на кухню. А изо всех щелей потянулся по-утреннему бледный народ. Черт, я даже толком не знала, кто обитает в доме…
— Вы тут что, все трезвые, что ли?!
Аронов с ужасом посмотрел, как помятые тени покорно закивали, выложил на стол курицу — и бутылку какого-то вина. Я следом за другими осторожно подсунула ему свою рюмку.
— А тебе вообще пить нельзя!
Нет, Аронов — он просто прелесть…
— Налей — и я исчезну…
Видимо, это обещание так глубоко запало ему в душу, что он мне безропотно налил. И аккуратно убрал от меня нож…
…А вилку?..
Соловей вошел в кухню, когда все опять расползлись по своим углам. Сел на стул. И как-то очень странно его взгляд метнулся по сторонам, лишь на мгновение задев меня. Как будто старался не встречаться со мной глазами…
— Ты уходишь?
Я чуть не бросила ему, хлестнув словами наотмашь: «А ТЫ как хочешь?» Но пожалела…
— Ухожу.
— Ты у Аронова деньги спросила?
— Спроси ты. Потом. И оставь себе…
— Когда мне будут нужны деньги, я добуду их себе сам! — вспылил Соловей. — Он тебе обещал — ты у него и спрашивай! — Он развернулся и ушел наверх.
«Ну, — в последний раз проводила я его взглядом, — очень скоро, пошарив по карманам, ты поймешь, что это нужно именно тебе…»
С обостренным чутьем затаившегося охотника я выждала немного, убедилась, что все действительно опять затихли. И с наслаждением совершила последний теракт, после которого можно было улизнуть, вовсе не хлопая дверью. Давясь беззвучным хохотом, я победно украла из холодильника припасенный «девушкой» торт. Мне смертельно этого хотелось. В смысле, украсть…
Последний жест невыносимого отчаяния…
…Чего мне стоило, уходя, не вывернуть на полную конфорки на газовой плите… Это — то, что я НЕ СДЕЛАЛА в своей жизни…
…Вырезать их всех во сне и поджечь дом было не проще. Слишком много их там было. Вот ведь, черт, всех не перевешаете…
Я уходила быстро, я уходила легко, я стегала свою сорвавшуюся с цепи свободу. Мне жутко нравилось, что земля чуть-чуть горела у меня под ногами. И горели мосты… Четыре рюмки ароновского вина уняли лютое желание немедленно насмерть напиться…
В метро я странно голодным взглядом — снизу вверх — впитывала полумрак длинного «продола» пустого эскалатора перед собой. Что-то было в этом очень забытое. Когда есть только я — и свобода ни с кем не делить свободу. И не дробить пространство. А завладевать им, сколько хватает взгляда, целиком. И взгляд, как судьбу, устремлять строго вперед и вверх…
Лестница увозила меня наверх сквозь воздушный купол под белым полукруглым сводом. Сквозь пространство, присвоенное мной себе. И мне хватило этого медленного подъема на поверхность. Чтобы отсечь от себя Соловья. От меня стремительно отслаивалось все, связанное с ним. «Жажда жизни сильней…» Я возвращалась к себе…
Мир этих людей выдавил меня из себя, как инородное тело. Наконец-то… И я теперь, прокладывая себе путь локтями, спешила выбраться из зрительного зала. Мой спектакль благополучно закончился…