Основной инстинкт
Сутки я с оцепенелым ужасом сразу исчезала, стоило ему появиться в пределах видимости.
Через сутки мы подружились…
Не дай Бог попасть вам в Саратов,
Город плахи и топора.
Там, на долгие годы упрятав,
В лагерях вас сгноят мусора…
…Вот она, квинтэссенция соловьиного стиля. Он чеканил каждое слово, рассекая воздух руками так, что должны были оставаться всполохи. Он прямо сейчас прилюдно приговаривал и казнил здесь, в приемной Бункера, этот гнилой мир, слова свистели как плеть, а его ненависть зачитывала приговор. Поэт…
Приведет вас в мусарню Саратов,
Мусора на Централ приведут,
Там поставят к стене враскоряку,
Будут бить, пока всех не забьют.
Кто там был, никогда не забудет
Голод, холод и карцера.
На заказ мусорской судьи судят,
И свидетели все — мусора.
Там битком набиваются хаты,
Что ни день — то поверка и шмон.
А за решкой — все тот же Саратов,
Ночь за ночью снящийся сон.
Не дай бог попасть вам в Саратов,
Там играет в тюрьму детвора.
Весь Саратов — сплошной Мусоратов.
Город плахи и топора!
Поэт. Он на собственных костях спляшет, но произведет фурор.
…Вечер в Бункере после тяжелого дня, полного ментов и арестов, искрился адреналином и самым искренним весельем. Я вдруг с каким-то внутренним холодком поймала себя на том, что посреди всеобщего карнавала начала потихоньку подбираться к Соловью, незаметно сужая круги. Ага, сжимая кольца. Как удав. Как удавка…
Еще немного — и мы уже оживленно болтали. Я очень весело смеялась и смотрела на него исключительно с блеском в глазах…
Хорошего и доброго во всем этом реально не было ничего. Эта жертва, а это была жертва, — она вдруг разом разоблачила себя — и подставилась. За жертвой наблюдал холодный охотничий инстинкт…
— Рысь… Давай потанцуем…
Соловей налил себе целый стакан валокордина, насыпал туда сухой укроп — и лазил с этим пойлом по Бункеру весь вечер. И ему это пойло помогло, человек лицом посветлел, на какое-то время его действительно отпустило…
Я только хмыкнула: «Нормально. Еще немного — и он предложит мне познакомиться…» Я с большим чувством пропела «романс» Лаэртского: «В кузнечный пресс попала птица, и в морду брызнули мне перья…», Соловей, декадент чертов, не выпускал из пальцев сигарету. Так мы в вальсе по Бункеру и кружили. Отморозки…
Я уже откровенно забавлялась, он начинал мне всерьез нравиться.
А уж как мне нравилась ситуация… У меня есть песня, которая так и называется: «ТАНГО СО СМЕРТЬЮ»…
Двери Бункера запирались в полночь, в полдвенадцатого он вдруг предложил:
— Пойдем в магазин.
Я только улыбнулась:
— Легко…
«На что он рассчитывает: сразу на перо — или сначала поговорить?..»
Мы шли по пустому заснеженному скверу, он извлек украденный в «Крокусе» кефир. «Домушник Василий, большой ценитель прекрасного и немного рецидивист…»
— Ну прямо чета пенсионеров… Знаешь… Я понял, что… не на ту напал… Если человек так легко в ответ хватается за оружие — здесь я пас, все, я отступаю. Я со своим ножом против твоей отвертки не пойду… Да, это очень по-зоновски — не отдавать ни крошки своего… Ладно… Лаской с тобой не получилось — будем пытаться как-нибудь по-другому…
Ага, хорошая шутка, очень смешно…
Я смотрела на него с отстраненным интересом, и это сопровождалось только одним риторическим вопросом: «Ну и что мне с тобой делать… когда у меня на руках — лицензия на отстрел таких хомячков?» Гневаться на него, обижаться? Зачем? Я же понимаю: человек реально не в себе. Но просто по правилам за подобное оскорбление человека плату следует взимать кровью…
В Бункере меня поджидал встревоженный СС. Я спускалась по ступенькам и единственный раз увидела, как выглядит его взгляд снизу вверх. Встревоженно и выглядит…
— Ты куда делась? Я хожу, смотрю: ни тебя, ни Соловья… — Как-то очень нехорошо, очень осмысленно он сделал упор именно на это… Он что, все понял? Я ему особо не жаловалась, но он знал, ничего не сказал, но неужели он понял, что по всему этому поводу думаю я?..
— Что, решил, что вернусь я уже одна?..