ПОКУШЕНИЕ И ЕГО ПОСЛЕДСТВИЯ

ПОКУШЕНИЕ И ЕГО ПОСЛЕДСТВИЯ

Всего через три месяца после перевода политических в Алгач барон Корф получил в Хабаровске телеграфную депешу: политический арестант совершил покушение на начальника тюрьмы Архангельского. Архангельский тяжело ранен, нападавший помещен в одиночку и наутро найден там мертвым. Политические арестанты утверждали, что их товарищ скончался от пыток, которым его подверг Архангельский.

По заданию генерал-губернатора я находился тогда в Забайкалье, сравнительно недалеко от Алгача. Получив из Хабаровска по телеграфу приказ немедля во всем разобраться и представить барону Корфу подробный отчет, я мог поэтому уже через 24 часа прибыть на место и начать расследование.

Политический арестант, молодой поляк, подал Архангельскому жалобу на словесную неучтивость одного из тюремщиков. Расследуя инцидент, начальник установил, что перепалка действительно имела место, но спровоцировал ее сам поляк. Тюремщик и арестант получили по выговору, а поляк еще и двое суток карцера. Политическим это пришлось не по вкусу. И когда несколько дней спустя Архангельский после работы инспектировал камеры и вышел в коридор, один из политических попытался сзади нанести ему удар по голове. Блик, мелькнувший в очках, насторожил начальника, и он парировал удар рукой. Рука оказалась сломана, вдобавок Архангельский обварился, так как нападавший воспользовался большим чайником, полным кипятку и увязанным в платок. После этого покушавшийся был посажен в одиночку, а наутро был найден там на полу мертвым. Камеру тотчас заперли, не дотрагиваясь до мертвеца. Вскрытие показало, что арестант страдал сердечной болезнью и скончался от разрыва сердца. На теле у него не нашли ни повреждений, ни следов побоев. На процедуре осмотра, с моего разрешения, присутствовали представители политических, среди которых были и медики.

Весь инцидент был весьма неприятным как для барона Корфа, так и для тогдашнего министра внутренних дел Дурново {31} и его товарища Галкина-Враского{32}, которые одобрили план барона Корфа соединить политических в одной тюрьме с уголовными. Зато жандармерия злорадствовала.

Сей прискорбный случай, который, собственно, мог произойти в любое время и в любой тюрьме, приобрел такое значение потому, что противники реформ барона Корфа — а в Петербурге их было много — могли использовать его как аргумент против его системы. Зная об этом, я с величайшей ответственностью подошел к порученному мне расследованию. Так как до сих пор я с политическими не соприкасался и не знал их образа мыслей и обычаев, я прежде всего решил лично познакомиться с этой категорией людей.

Архангельский (его я тоже пока не знал) произвел на меня превосходное впечатление. Он рассказал, что все время поддерживал тесный контакт со своими политическими и никаких недоразумений и трений между ними не было. Один из арестантов, по его мнению, самый интеллигентный и уважаемый своими товарищами, постоянно сообщал ему обо всем, что у них там происходит. Его опасение, что между политическими и уголовными могут возникнуть сложности, не оправдалось, если не считать случая с молодым поляком, который по образованию и предыдущей жизни вообще-то не попадает в разряд политических. Закончил он только народную школу, затем отбыл в Варшаве воинскую повинность, а после за деньги согласился стать распространителем революционной литературы. При облаве на политических после покушения на одного из довольно высокопоставленных чиновников он был случайно арестован и вместо того, чтобы, как мелкий правонарушитель, сесть в тюрьму в России или отправиться на поселение в Сибирь, угодил в категорию особо опасных террористов. Только на Каре, где с ним обращались как с привилегированным и, верно, впервые в жизни называли на «вы», он осознал свою позицию политического и надулся спесью. Лишь его одного уголовные если и не обижали, то поддразнивали, тогда как настоящих политических не задевали никогда. У самих политических поляк тоже был не в чести, и Архангельский абсолютно не понимал, почему из-за этого поляка на него совершено покушение, вдобавок человеком, о котором он всегда особо заботился, считая его сильно ослабленным и физически, и духовно.

Точнейшим образом выяснив все это у начальника тюрьмы, а также наведя справки о жизни политических в тюрьме и на работе в руднике и опросив десятников, я стал знакомиться с отдельными арестантами.

Лучшим способом знакомства я счел беседы с глазу на глаз. Первым я распорядился привести в кабинет арестанта N.N., которого Архангельский назвал особенно интеллигентным. Я подал ему руку, назвал свое имя и объяснил, что не имею никакого отношения к жандармерии. Только в данном конкретном случае я откомандирован сюда как чиновник для особых поручений при генерал-губернаторе, чтобы непосредственно от арестантов получить сведения об инциденте, а также обо всей их жизни и работе. Если у них есть особые пожелания, то я уполномочен их выслушать. Все, что будет между нами сказано, останется в полной тайне.

Внешность N.N. мне не понравилась, по первому впечатлению — этакий фискал. Малорослый, с ожесточенным выражением лица и лживым взглядом светлых, зеленовато-серых глаз, он был боек на язык и сожалел, что нападавший, подзадоренный остальными, позволил довести себя до такого поступка. Он лично выступал-де против и хотел предостеречь Архангельского, но записка с просьбою отменить в этот вечер обход тюремных камер попала в руки начальника с опозданием. Он надеялся, что до завтра успеет отговорить своих товарищей от этой затеи, ведь, по его мнению, поляк был наказан заслуженно. В тюрьме, при других, он ничего начальнику сказать не мог. У меня сложилось впечатление, что N.N. лжет, и в этот день я не стал более его расспрашивать.

Вторым я вызвал к себе молодого поляка. Этот тип людей был мне хорошо знаком. Согласно тюремным категориям, он явно относился к разряду «мерзавцев», на которых, кроме розог, не действует ничего.

На следующий день я продолжил мои беседы и таким образом переговорил наедине примерно с двадцатью политическими. Если не считать их опасных убеждений (все они были террористами), в большинстве они производили впечатление людей порядочных, вполне достойных уважения и правдивых. Они старались представить мне истинную картину обстоятельств в тюрьме и на работах. Многие запомнились мне своим высоким моральным и культурным уровнем.

Был среди них один примечательный оригинал — старый отставной полковник. Его сын студентом угодил в революционеры, и вот однажды изуродованный труп юноши принесли домой, вместе с короткой запиской: «Начальник политической полиции, генерал X. — убийца». В отчаянии полковник застрелил означенного генерала прямо на улице. Однако убийство сына совершила вовсе не политическая полиция, а один из самих революционеров, которые ошибочно сочли молодого человека не то предателем, не то шпионом. Они же доставили отцу тело и написали записку.

За терроризм старый полковник был приговорен к смерти, но смертную казнь заменили пожизненной каторгой, и вот уж десять лет он скитался по тюрьмам. Совершенно седой, лет шестидесяти, он, однако, не утратил культурных потребностей. Каждое утро делал гимнастику, перед едой всегда мыл руки, волосы и бороду причесывал и даже имел зубную щетку — предмет, которого на каторге днем с огнем не сыщешь! Он вообще был настолько чистоплотен, что испытывал отвращение к блюдам, приготовленным другими, и так же неприятно было ему чужое прикосновение. Лучше казнь, говорил он, чем мучительная жизнь в вечной грязи. Старика уважали, и хотя он получал обыкновенное арестантское довольствие, ему разрешалось готовить себе на кухне начальника тюрьмы.

В ходе разговоров с другими политическими у меня закралось подозрение, что к беде полковника, возможно, причастен N.N. В конце концов, я так прямо ему и сказал. Тогда он сбросил маску и, хотя не признался открыто в убийстве сына полковника, отозвался об этом деле столь цинично, что никаких сомнений у меня не осталось. Он назвал полковника старым дураком, который сделал то, что, собственно, должен был сделать его сын, — а именно убил жандарма. Шпион, а его сын и был таковым, всего лишь получил по заслугам, и партия гениальным способом, через отца, достигла своей цели. От полковника эти обстоятельства, к счастью, остались сокрыты, он всегда был отшельником, да и в Алгаче держался особняком.

Я сумел установить, что покушение на Архангельского подготовил опять-таки N.N., причем привлек он к этому только поляка и самого нападавшего, других же политических только подзуживал против начальника тюрьмы, приписывая ему намерения, которых он никогда не имел. Таким же манером N.N. пьггался действовать и с самим Архангельским и в известной степени сумел втереться к нему в доверие.

Нападавший был человек крайне нервозный и легко возбудимый, издавна слепо преданный N.N., и N.N. сумел представить ему инцидент с поляком в ложном свете.

N.N. имел натуру аморальную, склонную к интригам, одолеваемую жаждой властвовать и играть первую скрипку. Из всех политических в Алгаче он единственный жаждал личной власти. Все прочие народники были идеалисты и мечтали об уничтожении существующего строя, но не о личной диктатуре. Тогдашние террористы с их идеями стали первыми жертвами большевизма.

Устранить алгачские недостатки, выявленные в ходе моего дознания, оказалось несложно, а как это сделать, подсказали сами политические. Во-первых, их не устраивало пищевое довольствие в том виде, в каком его выдавали, хотя было оно вполне хорошее и обильное. Они предпочли бы получать надлежащие продукты в более концентрированной форме, так как их желудки не принимают сразу такие большие порции, а потому вскоре их опять одолевает голод. Помочь этому горю было легко — для политических стали варить в отдельном котле, и жалобы прекратились.

Во-вторых, они выражали недовольство слишком большими рабочими заданиями. Уголовные привычны к физическому труду, им же годами не дозволялось делать ничего, и теперь, чтобы выполнить дневную норму, они поневоле надолго задерживались в руднике, ибо непривычная нагрузка требовала огромных усилий. Эту претензию тоже учли.

В-третьих, политические заявили, что, как они теперь убедились, N.N. вел с ними нечестную игру, и попросили убрать его от них. Об этом я уже телеграфировал барону Корфу как о наилучшем способе обеспечить спокойствие на будущее. Опыт подсказывал, что в тюрьме, как и повсюду, главное — отыскать и убрать вожака, тогда «стадо» останется смирным и послушным. В данном случае это приобретало особую важность, ведь здешний вожак был насквозь лживый интриган и честолюбец. N.N. перевели в новую зерентуйскую тюрьму, где поместили отдельно от политических и таким образом обезвредили. Молодого поляка я также перевел из Алгача в чисто уголовную тюрьму, там этого мелкого мерзавца быстро образумят.

Так в Алгаче все вновь наладилось, и барон Корф мог доложить в Петербург, что инцидент исчерпан и вряд ли повторится.

Через несколько месяцев в Баргузине на озере Байкал я повстречал молодого ученого Вагнера, хранителя энтомологических коллекций Академии наук. Он следовал из Петербурга на север Забайкалья, за насекомыми. Я держал путь туда же, к охотничьим народам, поэтому некоторое время мы путешествовали вместе, и я рассказал ему о моем знакомстве с алгачскими политическими. Тут-то Вагнер и поинтересовался чудаком полковником — оказывается, тот был ему дядей, и он уже испросил разрешение навестить старика в Алгаче. На вопрос Вагнера, нельзя ли вызволить дядюшку оттуда, я посоветовал направить барону Корфу соответствующее ходатайство с приложением прошения о помиловании на Высочайшее имя; ведь я подробно докладывал генерал-губернатору о полковнике, и, возможно, он со своей стороны поддержит просьбу о помиловании. Так и случилось. Позднее я узнал от барона Корфа, что на обратном пути в Россию Вагнер благополучно увез своего дядюшку с собой.