Родина на реке Уй

Родина на реке Уй

Стояла, лежала, скользила, летала, шаталась и проходила теплая осень 2006-го. И кто сказал, будто бы из неба падает снег, какие-то кристаллы, прошлая вода, и требуется натягивать на себя свитера и подштанники, чтобы не пропасть поодиночке! Нет! Лето останется навсегда, и друзья останутся, и милашки. И никто не умрет, и Солнце не потухнет ни за какие коврижки!

Такая вот литературная фигура, прием. В них я поднаторел, как сантехник в унитазах.

Одним словом, опять поехали. Поехали в город Челябинск. Директор дела, мини-олигарх и красный матрос, Михаил Сапего, на мой извечный вопрос: «Хотелось бы знать точно – какова суть моего участия? Каковы гонорарные перспективы?» – отвечал просто, но туманно:

– То да се. Выставка плюс песни. Деньги? Эх, деньги!

– Понятно, – не понял я, но на Ладожский вокзал пришел вовремя и с гитарой. С Сапегой появился Юнга, Малой. Мелкий, вновь прибившийся юноша-вундеркинд В. Соловьев. Он знал назубок классиков митьковства, песни Гребенщикова и все остальное. Хотя на нем красовались бушлат и бескозырка анархиста с лентами, В. Соловьев, кроме русского, говорил, как князь Кропоткин, на безупречном французском и вызывал зависть. Цокал по платформе юноша сапогами сорок пятого размера, пах портянками и гляделся на тысячу баксов. Не сразу, но возник Фил, Андрей Филиппов, перебежками тащивший артистический скарб из картин, коробок и картонок. Издалека, по шуму толпы, стало явным появление Шагина. Пласидо Доминго русской рок-сцены оказался, как всегда, большой и жизнерадостный. Вместо коренастого и пожилого Тихомирова с его билетом в руках пришла высокая девушка с длинной шеей. Ее звали Люда, но почему-то она представлялась как Люба. Люба Горькова. Решили так:

– Будешь не «ва», а «го». Любовь Горького.

– А кто Горький? – согласилась мадемуазель.

Тихомиров бы, понятное дело, усилил классичность делегации, но В. Соловьев и Л. Горького улучшали пригожесть. А это немаловажно при встрече с публикой. Но по билету мужчины женщину не посадили. Как Шагин ни представлялся – не вышло. Экипаж поезда принадлежал Казахстану и любил Джамбула, а не митьков. Но брал деньги. Пришлось заплатить начальнику поезда Санкт-Петербург – Алма-Ата полную стоимость.

– Не хочу я строить союзное государство с этими, fuck, казахами! – сказал я.

– Да уж! – согласился Фил.

– Мы за интернационал! – напомнил Сапега, а Шагин троекратно облобызал начальника вокзала, вышедшего засвидетельствовать ему свое бюрократическое почтение.

После этого началось движение, и к ночи мы уже ехали сквозь бесконечные леса.

Родина у нас, хочу заметить, великая. Боґльшая часть ее величины не тронута рукой человека – только пластиковые бутылки из-под пива и сомнительных минеральных вод говорят о принадлежности земли Российской Федерации.

Мегатонны леса и мрака. Колеса стучали о рельсы, а митьки резались в «крейзи фул» шумно, но трезво. На полустанках спускались на ветреные платформы курить, стараясь не упустить Фила, который, несмотря на ночную темень, что-то такое рисовал в блокноте, забывая про поезд.

Однажды утром мы проснулись в Свердловске. Там нас ждал молчаливый водитель. Перегрузившись в микроавтобус, покатили в сторону Челябинска, и дорога была красива – поля и рощи. Шоссе было в порядке, солнце струилось с неба без летнего остервенения, лаская землю, как послекоитусный любовник. Челябинск надвинулся заводами и дымами. Где-то в центре города в автобус впрыгнул бодрый мужчина средних лет с гитарой. Его звали Гарри Ананасов. Это он предполагал командовать нами. Бодрый Гарри стал называть имена общих знакомых, показался энергичным и положительным. Когда мы уже выехали из города, Гарри сказал:

– Я же тогда совсем юным был, но все равно помню, как у вашего гитариста штаны порвались.

О боже! Надвигалось прошлое 1990 года из книги «Кайф вечный». Прошло шестнадцать лет, распался Союз, случились две чеченские войны, дефолты и президенты, а тут еще помнили штаны Богданова и как он их снял на сцене!

Тем временем мы выехали из челябинских дымов на простор и покатили в сторону Казахстана. Растительности становилось все меньше – лысоватые холмы походили на волны Финского залива. Кое-где у развилок стояли каменные кресты-обереги. Мы ехали в городок Троицк – там предполагалось первое митьки-шоу для местной интеллигенции. В Троицке мы успели разглядеть старый купеческий центр.

– Наш город имел когда-то третью по величине ярмарку в России! – объяснил радостный мужчина в белой рубашке, встретивший нас возле местного миниатюрного культурного центра, построенного из красного кирпича в новорусском стиле. – А после челябинские дали взятку и железную дорогу провели через Челябинск, а наш город потерял торговое значение. Хотя, говорят, через Троицк проходит из Казахстана главный наркотрафик! Такие вот кренделя и баранки!

Мы поднялись в здание, где размещалась разом вся культура старинного города – картинная галерея, гостиница, вполне респектабельный клуб со столами-скатертями и небольшой сценой. А в полуподвальном помещении действовал клуб для местных панков и рокеров. Нам предстояло заполнить все это пространство искусством. Пока Митя соображал, куда повесить объекты изобразительного искусства, а В. Соловьев ждал указаний, остальная команда, включая Гарри и его гитариста, по приглашению радостного мужчины решила прокатиться к речке. Речка называлась почти по-русски – Уй! В ее неторопливом течении уже ощущалась медленная поступь восточного каравана. Мы снялись под табличкой «р. Уй» и пошли осматривать местную церковь. Вдоль реки была когда-то проложена улица. И теперешний адрес церкви звучал так – ул. Красноармейская, дом 1! Восстановленное убранство храма было скромно, а на стенах местные мастера красок и белил нарисовали библейские сцены в митьковском стиле… Самое удивительное, что эта Уй и эта церковь с революционным адресом, эта давняя челябинская взятка и теперешний наркотрафик, этот непонятно почему радостный мужчина характеризовали нынешнее состояние Родины больше, чем Эрмитаж, Кремль и Первый канал ТВ. Тут было больше правды, а значит, и величия перманентной нашей веселой трагедии…

Брендоноситель Д. Шагин и вундеркинд В. Соловьев при участии А. Филиппова всё развесили лучшим образом, и ближе к вечеру подтянулась местная творческая интеллигенция. По одну сторону чаепития уселись мы, по другую – улыбающаяся публика. Мужчина в белой рубашке сказал приличествующие событию слова о том, что, мол, знаменитые, то да се, приехали, значит, и вот, любите их и жалуйте. Нас стали любить, а после жаловать…

Если во время чаепития и улыбчивых разговоров про искусство изобразительное местная публика – а это были в основном уже немолодые люди с одухотворенными лицами – вела себя вполне рафинированно, то концерт, начавшийся в клубном зале со столами-скатертями, их преобразил. Оказалось, что на чаепитие пришел в полном составе местный ансамбль казачьих песен и танцев. Когда я после поэз М. Сапеги и Д. Шагина запел под гитару при клавишной поддержке Л. Горького, в углу клуба с угрозой зацокали подковы. Это интеллигенция, оставив рафинированность, переоделась в костюмы и была готова показать класс столичным гастролерам. В конце концов они меня заткнули. Вышли перед сценой, запели и заплясали под гармонь. Это уже походило на соревнование, а соревнования я люблю. Адреналин закипел, и через несколько казачьих номеров мы с Шагиным на сухопутную угрозу ответили военно-морской непреклонностью.

Пласидо Доминго русской рок-сцены разорвал пространство одной – но какой! – нотой:

Дремлет притихший северный город!

Низкое небо над головой!

Что тебе снится, крейсер «Аврора»,

В час, когда утро встает над Невой?!.

А после я спел новые частушки в форме 12-тактового тяжелого блюза:

Толпа малолеток напала на банк!

Охранник дуплетом двоих – бах-бах!..

…Крендель на джипе въехал в ларек,

Отдавлены яйца, он уже не орет!..

…Менты за «Динамо» позвали играть

Ривейру, Манишу, гребена мать!..

…Начальник Чукотки плывет в Анадырь,

О трубу нефтяную натер свой елдырь!..

…Крутится, вертится шар земной, как надутый давно,

Лопнет он и сдуется: капитализм – говно!!!

Мы вернулись в Челябинск с реки Уй глубокой ночью и завалились спать в гостинице общажного типа безо всяких понтов, а утром в дверь постучали робко, но настойчиво. Я что-то такое на себя натянул и открыл дверь. На пороге стояли двое мужчин. Один сильно взрослый, большой и головастый, потертый временем, а другой наоборот. Они замешкались, подбирая слова.

– Вы же Рекшан? – спросил старший.

– О да, – согласился я, стараясь проснуться.

– Вы нас простите за раннее вторжение, – сказал старший.

– О, ничего! – согласился я, хотя еще бы поспал.

– Мы не сможем сегодня прийти на ваше выступление.

– О, я понимаю!

– Может быть, просто автограф на память?

– О, автограф! Это легко.

Взрослый достал мою книгу «Четвертая мировая война», что-то из дисков.

– Но сперва на фотографии, – сказал он.

– О да, конечно, непременно на фотографии!

Тот, что моложе, продолжал молчать и робко улыбаться. Он достал из-за пазухи фотографию и протянул вместе со фломастером. Я посмотрел и в очередной раз поседел. Картинка была родом из 1990 года. На ней находился старший из пришедших, я его узнал по фотке, он был одним из организаторов первого в том году фестиваля. Вместе с ним на фотографии находился бородатый, датый в хлам я и держал граненый стакан. Организатор тоже держал стакан, и еще он держал меня за плечи. Вообще-то, мы хорошо держались и из фотографии не выпадали…

– О да, – смутился я и покраснел.

Славное прошлое возвращалось своими бесславными фрагментами.

Я расписался на фотке, книжке и диске.

– Это мой сын, – сказал тот, что поддерживал меня в 1990-м, представляя молодого человека. – Я ему много рассказывал о тех временах. Он с детства слушает ваши песни.

– О да, – прошевелил я губами и захотел провалиться сквозь пол.

Ближе к вечеру за нами заехал Гарри Ананасов и повез в клуб. Внутрь нас ввели через служебную вахту и, миновав кухню, при виде которой Д. Шагин сладко зажмурился, запустили в абсолютно темную комнату.

– Сейчас зажгу свет, – пообещал Гарри, и свет появился.

Мы находились в стрип-зале. Свет, собственно говоря, медузно источала лишь сцена с металлическим шестом, вокруг которого, судя по американскому кино, вертятся разные сисястые ляльки и трутся лобками.

– Комон, комон! – выдохнул Митя, а Фил сказал нецензурное:

– Ни хуя себе!

Все посмотрели на Л. Горького.

– И не смотрите так! – взвилась Любовь – Ни! За! Что!

– А я тем более, – поддержал я.

– Не волнуйтесь, – успокоил местный Гарри, – стриптиз в отпуске. Сейчас здесь гримерка.

В порнополумраке мы разложили все те же картины, корзины, картонки и мою гитару фирмы «Ебанес».

Клуб размещался в другой, большой зале со столами и выглядел дорогим. Но к вечеру подтянулась публика, и мы ее веселили. Мы находились посреди Родины, по которой текли разные реки типа реки Уй, и на их берегах жили-поживали соотечественники…

Появился крупногабаритный человек мужского пола с рыжеватой бородой, одетый в тематический тельник и кожаную жилетку. Большую голову венчала круглая кожаная же шапочка типа тюбетейки.

– Это Джетро пришел, – объяснил Гарри, и мы обменялись с Джетро рукопожатиями.

Весь вечер я то пел, то ходил, то садился за стол, то снова пел. Собственно, мы повторяли в Челябинске то, что делали на казахской границе, и имели успех. Всякий раз, когда случалось невольно встречаться с Джетро взглядом, он кивал со значением. Уже в конце дела, когда песни были спеты и народ набросился (в основном на Д. Шагина) получать автографы, мы оказались с Джетро за столом на соседних стульях, и он наклонился ко мне, спросил с интонацией искреннего дружелюбия:

– Ты помнишь девяностый?

– Как же мне его не помнить! – Я уже знал, что прошлое в Челябинске не забывают.

– А ты помнишь, как со сцены бросил в зал зажигалку?

– О! – ответил я, не добавляя «да» из утреннего диалога, поскольку про зажигалку не помнил. В книжке «Кайф вечный» те две ураганные поездки в Челябинск, организованные Валерой Сухановым накануне распада большой Родины, описаны. Реальность я уже плохо помнил, но в книжке много места уделено алкогольному геройству тех фестивалей.

– О! – повторил я гласную.

Джетро сделал паузу, придвинулся еще ближе и произнес, видимо, правду:

– Ты ведь в меня попал.

Это же было так давно. Еще в другом столетии. Я уже тринадцать лет не глотаю алкоголя. Я другой, клетки тела другие. Но фамилия все та же и аккорды на гитаре повторяются.

– Извини. – Только и оставалось, как глупо извиниться. – Извини меня, пожалуйста. Я не сильно попал?

– Что ты, старик. – У Джетро повлажнели глаза. И мне захотелось заплакать и перестать быть старым. Джетро мотанул головой и подвел черту: – Я ведь теперь избранный…

Мы думали, что домой, а оказалось, что нам еще ехать в Тюмень. А Тюмень – это тоже Родина. И находится она не на Урале, а в Сибири. Директор Сапего посылал агитбригаду в жопу и командовал погрузкой митьковского скарба в поезд. Гарри, его гитарист, Джетро и еще несколько челябинцев, пришедших на вокзал, удостоились страстных поцелуев Д. Шагина и холодных, зато женских, Л. Горького. Поезд тронулся, и на следующее утро мы очнулись за Уральским хребтом, где осень еще оставалась теплой. Облака висели на безопасной высоте, но всегда могли упасть на деревянный город с черными и пьяными заборами, на крепышей газовых офисов, на местных прохожих и на заезжих митьков.

На центральном проспекте в бывшем кинотеатре днем торговали джинсами, и Л. Горького купила себе одну пару. Д. Шагин бродил по джинсовой ярмарке, и над ним сжалились, подарив неликвидные штаны…дцатого размера. К вечеру ярмарка сворачивала пожитки и превращалась в клуб «Берлога» – местный цент продвинутой культурки. Огромный пыльный куб со сценой трехметровой высоты!

Пытаясь ознакомиться с достопримечательностями, я прошелся по проспекту, добрался до мемориала погибшим во время войны, побрел обратно, присел по пути на скамеечку, сидел, натянув капюшон, покуривая, разглядывая прохожих. Вдруг, как черт из табакерки, появился мужичонка с приблатненной фиксой. Он осклабился запанибрата и воскликнул:

– Я вижу, ты такой же, как я. Дал бы «чирик» на опохмелку!

И тут я понял – со мной не все в порядке. Отшатнувшись от бойкого тюменца, я бросился к ларьку, купил одноразовую бритву и стал ею скрести подбородок, не отходя от кассы.

Где-то за час до начала митьковства в административную комнату, куда мы свалили котомки и «Ебанес», где на письменном столе голубел монитор компьютера, где возле компьютера выпивали с администратором разные прохожие, куда мы заходили пить чай и курить, – там возник большой мужчина лет сорока. На круглой голове топорщился боевой «ежик», один глаз глядел чуть в сторону. Человек крепко стоял на ногах и казался здесь главным.

Я, Фил и Горького присели в уголке. «Ежик» спрашивал у администратора:

– Митьки, говоришь? Знаю митьков. Кто приехал? Шинкарев приехал?

Администратор точно не знал, и тогда Фил встал из угла и начал дружить с «Ежиком».

– Ага, Фил! Читал про тебя у Шинкарева! Ну что, старый пьяница, как жизнь?! – «Ежик» хлопнул Фила по плечу так, что по телу литературного героя прошла волна.

Жизнь была ничего, но Фил свинтил. Тогда и я приблизился, а Л. Горького осталась в отдалении.

– Рекшан? Это ты? Знаю Рекшана. Читал! Много на себя берешь! Ничего, конечно, но это не Шинкарев.

Появился Сапего и тут же продал «Ежику» по требованию последнего кучу митьковских книг. Тем временем народ подтягивался, скоро «Берлога» стала похожа на полосатую тельняшку – многие пришли в униформе и хотели видеть нас пьяными, как в книжке В. Шинкарева. Но увидели картины и всякие питерские тряпки, развешанные на стенах, книжный ларек Сапеги, культурного М. Шагина, вежливого Фила, проникновенного В. Рекшана, положительного В. Соловьева и примкнувшую к ним по всем статьям Л. Горького.

Пока Митя со сцены рассказывал собравшейся толпе о картинах на стенах, а Сапего читал японские стихи собственного сочинения, «Ежик» поймал меня за сценой и стал рассказывать про свою жизнь. В чем-то он был филологом, а в чем-то убийцей. Его речь представляла собой коктейль из продвинутых цитат и сцен из чеченской войны, где убивали его, но не убили. Он убил. Только глаз теперь стеклянный. Герой России, одним словом. ОМОН в отставке. Бандитские терки прошел.

– Знаешь, почему меня Волчарой зовут? – Он, оказывается, не «Ежик», а Волк. – Потому что я Вульф! Немец я. Западносибирский немец. Нас тут, немцев, всего несколько человек уцелело…

Стараясь оставаться корректным, я вырвался на сцену с «Ебанесом», и все мне хлопали в ладоши, потому что я самый что ни на есть аутентичный рокмен, просто мен, классик жанра, блядь, харизматический хрен…

После меня Митя продолжил обаевывать зал, а Волчара подловил рокмена за сценой, взял под руку, вытер слезу (не мою) и произнес задушевно:

– Я ошибался про твои книжки. Спасибо, друг, что приехал. Дай я тебя угощу.

– Так я не пью уже много лет, – стал я привычно отбояриваться.

Но Волчара был еще и филологом и нашел выход:

– Тогда «пепси».

За отказ от «пепси» он мог и убить. Но я согласился еще и потому, что мне интересны люди, если не слишком с ними дружить. Люди рассказывают истории, из их историй складываются мои.

– «Пепси» так «пепси»! – сказал я.

Рокмен думал, что Волчара поведет его в бар, находящийся тут же, на втором этаже, с балкона которого видно, как местные музыканты грохочут в поддержку митьковского дела, но бар остался в стороне. Мы спустились по лестнице и вышли на улицу. На нее уже моросил дождичек. Я испугался, что Волчара уведет меня в какой-нибудь кабак, где станет напиваться и рассказывать про войну и филологию. Но все получилось проще и смешнее. В сотне метрах, за сквером, мы обнаружили себя возле дверей магазина «24 часа», и Волчара приказал ждать. Я спрятался в кустах под деревом, стараясь не промокнуть. После сцены я не успел переодеться и вышел на улицу в тишотке (так Лимонов называет ненавистные ему американские рубахи) и уже начал замерзать. Волчара появился скоро. Он принес «пепси» и себе алкоголя. Он стал рассказывать про чеченов, ментов и бандитов. Мы стояли под дождем довольно долго. После вернулись в «Берлогу» и мне удалось переключить Волчару на Д. Шагина. Он хотел переключаться на Л. Горького, но я настоял на Шагине. Эта канитель продолжалась почти до утра. Силы кончились в полночь. А поезд уходил в три утра. Но он ушел. Сибирь сменилась мучительной Москвой. Однако и у Москвы бывает конец.

Перед тем, как рухнуть на верхнюю полку плацкарты, я спросил у себя, разглядывая почти чужое лицо в зеркале сортира:

– Что это было?

– Это Родина твоя, сынок, – ответил сам себе, как пациент психоневрологии.

P. S.Зря вы думаете, будто мы на этом остановились. Концертный директор рок-групп «Дип перпл», «Аквариум», «Назарет» и всех остальных, Женя Колбышев, повез нас в декабре в Красноярск, и там оказалось не так холодно, как мечталось. Там нас встретил симпатичный мужчина со славянским лицом по имени Сулейман и начал кормить от заката до рассвета. Поскольку Шагин остался в Питере рисовать ежика с губернатором Матвиенко, мы съели всё сами. Между блюдами Женя Колбышев танцевал на столах зажигательную джигу, и нам почему-то не начистили рожи. Местные молодежные толпы, переодетые в тельники, заполонили все огромное музейное здание на берегу речки, и мы в толпе митьков потерялись. Из окон гостиницы был виден огромный червонец – теперь я точно знаю, что изображено на десятирублевой банкноте. Все хорошо в этих путешествиях, кроме Москвы, через которую вечно приходится переезжать, теряя веру в человечество.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Тело в реке

Из книги Крёстный отец Кремля Борис Березовский, или история разграбления России автора Хлебников Павел

Тело в реке Вагит Алекперов показал, что умный и энергичный руководитель может сделать с российской нефтяной компанией. К каким бы методам он ни прибегал при строительстве своей империи, факт остается фактом: Алекперов – способный предприниматель, первый нефтяной


На Клязьме-реке

Из книги Записки уцелевшего автора Голицын Сергей Михайлович

На Клязьме-реке 1 Гидропроект помещался в Сокольниках на улице Матросская Тишина. Вход был по пропускам. В отделе геологии я радостно встретился со Всеволодом Вячеславовичем Сахаровым. Он закончил заочно вуз, получил диплом и теперь занял должность главного геолога


На реке Миус

Из книги Отцы-командиры. Часть 1 автора Мухин Юрий Игнатьевич

На реке Миус В штаб дивизии мы прибыли к обеду и были приняты комдивом полковником Морозовым, комиссаром и начальником штаба дивизии. Все они имели по четыре прямоугольника в петлицах[2]. Комдив в двух словах ввел нас в курс боевых действий дивизии. Формировалась и


На реке

Из книги Последняя осень [Стихотворения, письма, воспоминания современников] автора Рубцов Николай Михайлович

На реке Реки не видел сроду Дружок мой городской. Он смотрит в нашу воду С любовью и тоской! Вода тепло струится, Над ней томится бор. Я плаваю, как птица, А друг мой — как


На реке Сухоне

Из книги Колымские тетради автора Шаламов Варлам

На реке Сухоне Много серой воды,                               много серого неба, И немного пологой нелюдимой земли, И немного огней вдоль по берегу… Мне бы Снова вольным матросом Наниматься на корабли! Чтоб с веселой душой Снова плыть в неизвестность, — Может, прежнее


Вверх по реке[92]

Из книги По следам конквистадоров автора Каратеев Михаил Дмитриевич

Вверх по реке[92] Челнок взлетает от рывков Потоку поперек. Вверх по течению веков Плывет челнок. Дрожит, гудит упругий шест, Звенит струной, Сама история окрест Передо мной. На устье — электронный мир, Пришедший в города, Шекспир, колеблющий эфир, Тяжелая вода… Еще


Пикник на реке

Из книги У стен Ленинграда автора Пилюшин Иосиф Иосифович

Пикник на реке Вопреки всем бодрящим прогнозам колонизаторов, март оказался таким же знойным, как и предыдущие месяцы, но в начале апреля жара заметно уменьшилась и вскоре настала ровная и приятная солнечная погода.Ночами температура падала до 4–5 °C и мы, за полгода


Бой на реке Нарве

Из книги Шел из бани. Да и все… [с фотографиями] автора Евдокимов Михаил Сергеевич

Бой на реке Нарве Я не мог без слез смотреть на лица погибших друзей, с которыми всего лишь несколько часов назад шел рядом, разговаривал, смеялся.Среди убитых был командир нашего взвода Иван Сухов. Его заменил Петр Романов. Как только сгустились сумерки, он приказал мне и


Олег Иванов, композитор АЛТАЙ ДЛЯ НЕГО – ЭТО РОДИНА, А РОДИНА – ЭТО АЛТАЙ

Из книги Служу Родине. Рассказы летчика автора Кожедуб Иван Никитович

Олег Иванов, композитор АЛТАЙ ДЛЯ НЕГО – ЭТО РОДИНА, А РОДИНА – ЭТО АЛТАЙ Мое знакомство с Михаилом произошло в начале восьмидесятых. В то время я жил и работал в Новосибирске. Однажды мне позвонили и попросили выступить с авторским концертом в Институте советской


10. НА РЕКЕ

Из книги Последняя река. Двадцать лет в дебрях Колумбии автора Даль Георг

10. НА РЕКЕ В тот год широко разлились по лугам Десна и Ивотка. Вышло из берегов Вспольное. Целое море подступило к нашей деревне.Вода спадала медленно. Островками выступали бугры, и на них буйно росли щавель и дикий лук.Утром мы с Андрейкой, соседским мальчиком, захватив


Вниз по реке

Из книги Танковые сражения 1939-1945 гг. автора Меллентин Фридрих Вильгельм фон

Вниз по реке Имангаи, сын Выдры, укрепляет на подставке последнюю корзину с имуществом. Погрузка закончена. Он еще раз ощупывает лубяную намотку и узлы. Смотрит вверх по течению, где под мерцающей от росы чадрой из листвы сурибио поет и журчит небольшой перекат, потом вниз


Бои на реке Чир

Из книги Бронированный кулак вермахта автора Меллентин Фридрих Вильгельм фон

Бои на реке Чир 6 декабря 336-я пехотная дивизия заняла позиции на реке Чир между Нижне-Чирской и Суровикино. В этот же день в Нижне-Чирскую прибыл командир 11-й танковой дивизии генерал Бальк для изучения участка, на котором его дивизия должна была переправиться через Дон и в


Бои на реке Чир

Из книги Вернись и возьми автора Стесин Александр Михайлович

Бои на реке Чир 6 декабря 336-я пехотная дивизия заняла позиции на реке Чир между Нижне-Чирской и Суровикино. В этот же день в Нижне-Чирскую прибыл командир 11-й танковой дивизии генерал Бальк для изучения участка, на котором его дивизия должна была переправиться через Дон и в


8. По реке Нигер

Из книги Некогда жить автора Евдокимов Михаил Сергеевич

8. По реке Нигер Адама Тангара, тридцатилетний красавец в холщовой рубахе с вышивкой у ворота, сидел вполоборота к обессилевшим от жары и диареи путешественникам, заговаривая амебную хворь экскурсоводческими байками, пока пожилой шоферюга с испитым лицом угрюмо крутил


12. По реке Конго

Из книги автора

12. По реке Конго Пока Мария получала американское образование врача, ее муж Люсьен, коренной киншасец бельгийского происхождения, набирал клинический стаж в местах менее отдаленных, но и менее доступных, как это обычно бывает там, где нет дорог. В ДР Конго дорог нет, и


Олег Иванов, композитор Алтай для него – это Родина, а Родина – это Алтай

Из книги автора

Олег Иванов, композитор Алтай для него – это Родина, а Родина – это Алтай Мое знакомство с Михаилом произошло в начале восьмидесятых. В то время я жил и работал в Новосибирске. Однажды мне позвонили и попросили выступить с авторским концертом в Институте советской