Глава 10. Интимный театр Менглета

Глава 10. Интимный театр Менглета

— Можно о ваших женщинах написать, Георгий Павлович?

Менглет молчит. Но молчание — не всегда знак согласия.

— Но как же мне, упоминая, скажем, о Паратове, не сказать о «бесприданнице». А это — ваш выбор!

— Нет! На роль «бесприданницы» эту актрису — не будем называть имени — выбрал режиссер спектакля, Шурик.

— Бендер? — Да!

— Но вы не протестовали?

— Я в распределение ролей не вмешивался.

— Допустим… Но как же вы не подумали, что с такой Ларисой провал спектакля обеспечен?

— Почему?!

— Тяжелая челюсть, голова неловко посажена на шею…

— Замечательная фигурка, ножки!… Прекрасно танцевала и пела.

— Королева — пела лучше!

— Я своей жене главных ролей не выхлопатывал.

— С первого явления в глазах мука, слезы. Обида. Злость. Это что ж, режиссерское задание?

— Конечно нет!

— Но иначе быть не могло! Вы же ее только что бросили. Не Паратов — Ларису, а Жорик — свою очередную…

— Я никого никогда не «бросал»!

— Ну, скажем, «отлюбили».

— О чем книга? — Менглет недоволен.

— О вас!

— Обо мне в театре?

— И о вас в жизни.

— Мы свалимся в грязь!

— «Состав земли не знает грязи — // Все искупает аромат».

— Пастернак!!!

— Не все же цитировать Бибикова и других малоизвестных поэтов. «Бесприданница» объясняется с Карандышевым, а Паратов — только что отыграв с пей сцену — в белой поддевке, в лаковых сапогах… целуется! Под луной! С другой… очередной!

Менглет молчит.

— Играли в летнем театре. Кулисами был сад, -говорю я. От вашего лица пахло гримом… и вы целовались аккуратно, чтобы не смазать общий тон!

— Какая у вас память.

— Не жалуюсь.

Менглет улыбается.

— А муж «бесприданницы», назовем ее «Н»…

— Замечательный чудак! — подхватывает Менглет. — Еврей-ницшеанец. «Падающего — толкни». «Когда идешь к женщине — бери с собой кнут!»

— Да, он часто это повторял. Но падающего всегда поддерживал, а приходя к женщине, о кнуте забывал. Он был рабом «Н». Все ей простил. Но знать, что вы целуетесь с другой, ему — чудаку — было тошно!

— «Н» и ее муж перед войной уехали из Сталинабада… А «Бесприданница» после нескольких спектаклей сошла с репертуара. И… незачем о ней говорить…

— Тогда поговорим о цирке!

Не заметив подвоха, Менглет усаживается поудобнее.

— С удовольствием!

— Вы часто бывали в шапито?

— Футбола — настоящего — в Сталинабаде не было. Телевидения в Союзе вообще не было. Все свободные вечера я — в цирке!

— С Валей?

— Если не занята на репетиции или в спектакле — конечно.

— А что или… кто вас привлекал в шапито?

— Коверный Мусин! — Менглет воодушевляется. — Лучший клоун Союза, мим, не менее удивительный, чем Марсель Марсо! Он до сих пор недооценен. Костя Мусин! У нас в публике таджиков — раз-два и обчелся. Медики, писатели… Партийное начальство… А когда на манеже «Чарли Чаплин» — в цирке и халаты, и тюбетейки, и чалмы — базар весь!

Мальчишки вопят: «Чарли Чаплин»!… Маска, распространенная тогда и в цирке, и на эстраде. Усики, котелок, походка утиная, громадные штиблеты, тросточка… Первый выход! Смех, овация.

«Чаплин» жонглирует тросточкой, зацепившись носком за ковер — падает.

Почему смешно? Кто объяснит? Искусствоведы. Далее. Смокинг, пиджак — что на нем было, не помню — сбрасывается, он в рваной сорочке. Нищий бродяга, потому рвань. Но какая? Белоснежная сорочка разорвана вертикальными полосами, и сквозь них виден литой торс, мускулатура — анатомию изучай. Мусин пародирует только что исполненный номер! Ну, скажем, канатоходец. Громоздится на туго натянутую проволоку, балансирует, вот-вот сорвется! Но он не срывается и жестами, мимикой (он же мим) — все без слов — подзывает униформиста, требует, чтобы проволоку слегка отпустили: на туго натянутой ему, видите ли, неловко. Проволока спущена. Мусин садится, качается на ней, как на качелях, сбрасывает башмак, подтягивает штаны — и балансирует на слабо натянутой проволоке, что, как всем известно, в сто раз труднее! Он жонглировал — лучше жонглеров, вольтижировал — лучше вольтижировщиков! В воздушном полете перелетал с трапеции на трапецию, как… дьяволенок притяжения земли не чувствовал. Он умел все! И все делал лучше всех! Но грустным, как Чарли Чаплин, он не был. Брови печально подняты, а в глазах задор, по-цирковому «кураж»! Он удачлив, он смел! Его маленького татарина любят высокие красивые блондинки!

— Они его и погубили?

— Нет…

— Водка?

— Для циркового артиста алкоголь — дисквалификация. Он рано… ушел! Я помню его только молодым.

А какие цирковые номера вам еще особенно нравились?

— Многие, — уклоняется от ответа Менглет.

— «Девушка на шаре»?

— Да, да! Возможно.

— Георгий Павлович! Что?

Не притворяйтесь! Вы не могли забыть этого номера! На шаре танцевала Тамара Рогаткина. Очень эффектная брюнетка!

— Клава, — поправляет Менглет и трясет головой. — Но у меня с ней — ничего! Ничего.

У музыкальных эксцентриков — тоже отличный номер — была вступительная песенка с рефреном: «Ну? А как же!» Ольга Якунина на тот же мотив, с тем же рефреном сочинила песенку о вас! Припоминаете?

— Нет! — Менглет не притворяется.

— Забыли? — Я напеваю:

И увидеть ее чтоб -

Ну? А как же!

Жорик мчится на Варзоб…

— Куда? — Менглет притворяется, что не помнит.

— К Рогаткиной, она там отдыхала.

И в палатке с ней вдвоем -

Ну? А как же!

Ну, а дальше не споем -

Ну, а как же!

Дальше песенке конец -

Ну, а как же!

Ведь наш Жорушка — отец!

Ну? А как же!

Менглет беззвучно смеется.

— С Мишей в грузовике трясся — помню. Могли бы в пропасть загреметь.

— Но не загремели?

— Нет! Но у меня с Клавой — ничего!

— Можно мне о ней написать? Менглет безнадежно машет рукой:

— Пишите!

…Женщины Менглета — это тоже его театр. Как бы филиал главного театра. Интимный театр для двоих. Но там он исполнял роли только первых любовников: Ромео, Фердинанда… Партнерши порой догадывались, что он только талантливо играет в любовь, и подыгрывали ему, а порой думали: это не игра, а жизнь («Н»). В таких случаях по окончании спектакля Менглет бывал обескуражен: «Я же ей в вечной любви не клялся!» Верно, даже когда он изображал Ромео, словесный арсенал его был невелик. Смотрел, вздыхал, улыбался, хмурился, печалился, радовался ответным взглядам… Конечного результата Менглет и не всегда пытался добиться. Жорика волнует прелюдия к спектаклю. Луна, звезды, соловьи… Сладкий запах белой акации, горный воздух, бушующий поток… И рядом — она!

На час? На месяц? На два? Бог знает. Менглет не знал — и никого не уверял, что будет любить… полгода!

С девочкой Инночкой все обстояло сложнее. Сейчас я Менглета о ней не спрашивала. Но когда-то он мне кое-что о ней рассказал.

Кое-что я знала и сама.

Это опять цирк. На манеже — девочка, в руках -концертино. Круглые коленочки, круглое личико, над прямыми бровями — челка, в больших глазах -затаенная грусть. Ей шестнадцать лет. Она влюблена в премьера Русского драматического. Она видела его в ролях Незнамова, Жермона. Видела «Повесть о женщине». Там он играет отца такой же девочки, как она сама.

Сознаться, что она влюблена в Менглета, нельзя (даже тете — она с ним знакома).

Менглет женат. И вместе с ним в первом ряду — его жена. И вместе с ним ей аплодирует. В антракте Менглет с женой приходит к ней. И Валентина Георгиевна — так зовут жену — ей что-то говорит, хвалит, наверное. Девочка не слушает, она видит, как на нее смотрит Менглет. Слушает, как он молчит? Она краснеет. А он… да, да!! Он тоже краснеет и утирает платком лицо.

— Сегодня в цирке жарко, — говорит он.

— Аншлаг! — отвечает девочка.

Девочка Инночка влюбилась! Но и Менглет, что называется, «влип»! (Впрочем, может быть, сейчас это не так называется.) Он — «влип»?

А что дальше?

Шестнадцать лет, а он порядочный человек. Порядок — чистота в доме, порядок — чистота в сознании. Порушить все это? Разгромить дом, в котором он с Королевой живет почти десять лет?

Но до чего же она мила! До чего же очаровательна! И видно… видно ему, почти тридцатилетнему прохвосту, — на все согласна! Мороз по коже!

Рассудок победил. Овал не стал углом. Никуда не вклинился. Ничего не порушил. Девочка Инночка уехала с тетей в другой город — конвейерная система.

…Мы сидим с Георгием Павловичем в его гримуборной в Театре сатиры на Триумфальной площади. Еще недавно — площади Маяковского (сейчас ей вернули прежнее название).

Голову Менглета плотно облегает серебристый шлем, спереди седина отступила, залысины увеличивают лоб. Кожа лица — темная, будто сталинабадский загар — не отмываем, но это — не загар. После Таджикистана солнце Дальнего Востока, Урала, Сибири, Франции, Италии, Бельгии, Голландии, Люксембурга, Китая и многих других широт светило на него. Но кожа потемнела не от солнца, а от пережитого-прожитого. Голубизна радужки выцвела, но видят глаза и вблизь и вдаль.

…После девочки Инночки интимный театр Менглета прекратил свое существование.

На год? Два? Менглет знает (я не знаю).