Память чувств

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Память чувств

Думается мне, что у всякого человека две памяти. Одна похожа на записную книжку. Это память мозга. В ней все аккуратно записано: даты, цифры, телефоны, имена людей, целые строчки, а то и страницы чужих мыслей в стихах и прозе. Это очень хорошая и нужная книжка. Жаль только, что с годами чернила в ней выцветают.

Другая память похожа на альбом с картинками. Порядка в этом альбоме куда меньше, чем в записной книжке, но зато картинки раскрашены, некоторые страницы пахнут разными запахами, а некоторые даже звучат. Это память чувств.

Главная движущая сила для меня — любовь. В первую очередь, конечно, любовь к театру и отчаянная любовь к футболу, которой я страдаю с двенадцати лет.

Был в моей жизни такой случай. Во время войны, неподалеку от румынских Ясс, мы как-то напоролись на контрнаступление. Бешено рвались снаряды, до белизны высветив небо. Осколки чертили в воздухе смертоносные линии, и не было слышно ничего среди рева и грохота, который, казалось, будет длиться вечность. Немцы, провалив короткое, но мощное наступление, решили отыграться артогнем. Нам ничего не оставалось делать, как ждать рассвета, вжавшись в черные уступы, и в отчаянии закрывать головы руками. Но рассвет все не наступал, и в какое-то мгновение все стали прощаться с жизнью. Бывалый командир сказал нам: «Ну все, ребята, нам хана». И в этот момент я почему-то подумал не о семье, не о дочери, не о безумно любимом театре, а о футболе — Боже, неужели я никогда больше не попаду на матч? не увижу, как по зеленому полю бегут футболисты?

Футболом я увлекся в Воронеже, в детстве. Запомнилось фантастическое ощущение праздника. Все одеты с иголочки, дамы церемонно держат под руку

кавалеров, а кавалеры не менее церемонно приподнимают шляпы, вежливо раскланиваются направо и налево: «Здравствуйте! Здравствуйте!» Вовсю работают буфеты, играет духовой оркестр. Но самое большое впечатление на меня произвела игра нашей команды «Штурм». После ее поражения просто не мог спать ночами.

В школе играл в сборной. И надо же такому случиться, прямо перед выпускными экзаменами повредил колено. Профессор Мелешин удачно сделал мне операцию, и на выпускные экзамены я пришел на костылях. Конечно, я мог обойтись и без них, но это придавало мне загадочности. «Артист Менглет на костылях» — девчонки просто млели от восторга.

Футбол и театр пересекаются в жизни. Там коллектив, и здесь — коллектив. Многие называют футбольный матч спектаклем. За девяносто минут ты видишь такое количество тактических ухищрений, остроумных комбинаций, обманных движений. Наблюдаешь смену ритмов, импровизацию. Футбол — великое зрелище-спектакль. Если это настоящая игра, она способна в едином порыве объединить сотни людей, как и в театральном зале, а если это слабая игра, она оставит болельщика равнодушным, как и плохой спектакль. И на футбольном поле, и на сцене нельзя играть вполсилы — или все, или ничего. Одно отличие все-таки есть: членовредительство, травмы в футболе бывают физические, а у нас — духовные.

Моя любимая команда — ЦСКА. Для меня было потрясением, когда я с одной женщиной пришел на матч. Мы сидели на трибуне. Я весь в азарте, а она незаметно, чтобы не обидеть меня, повернулась спиной, ножки оголила, зажмурила глаза и загорает. Спиной к футбольному полю! Большего оскорбления для меня в жизни не было.

Невозможно объяснить, за что ты любишь женщину. Ну, скажешь, что у нее особая улыбка, выразительные глаза, особый жест, которым она поправляет волосы… Тебе ответят: «И что?» — и будут правы. Я не могу даже объяснить, за что я люблю театр, которому отдал всю жизнь. Честное слово, я до сих пор не устаю удивляться полному залу — людям, которые потратили деньги, время и теперь смотрят на нас, знают, что умираем мы на сцене понарошку, ненавидим не на самом деле, на лице у нас грим, и стоит занавесу опуститься, как мы смоем этот грим и пойдем по домам пить чай. Тем не менее они пришли смотреть на нас, они смеются, и плачут, и верят во все, что мы пытаемся им внушить. Во всем этом что-то есть от гипноза. Что-то от гипноза есть и в футболе. Ведь если вдуматься, что там происходит -многотысячная толпа на трибунах, орущая, рвущая на себе рубашки из-за того, что по полю бегают двадцать два мужика за одним мячом… Конечно, это гипноз.

Любовь… К городам — к Воронежу, в котором я вырос, к Москве, в которой живу столько десятилетий, к Парижу, в котором я был несколько раз и от которого потерял голову. Не говоря уж о любви к женщинам.

Я вообще человек влюбчивый. Был у меня на фронте такой случай. Мы играли где-то в госпитале, и я мгновенно влюбился в молодую женщину-врача. Дело было в Бельцах, госпиталь размещался в монастыре. Как только я закончил выступление, мы с ней вышли и стали безумно целоваться. В это время начался артобстрел и бомбежка. Стало светло, а мы с ней стояли под какой-то яблоней или грушей, целовались и ничего этого не замечали. Я же не такой уж храбрец, вовсе не считаю себя героем, но тогда вокруг летели осколки, а я ничего не замечал.

Я думаю, когда говорят: у меня была одна любовь — это неправда. Я любил нескольких женщин, об увлечениях не говорю. Любил, пока не встретил Нину Николаевну, которую продолжаю любить более сорока лет.

Познакомились мы в Театре имени Евг. Вахтангова, когда меня пригласил туда Рубен Николаевич Симонов. Я увидел очень хорошенькую артистку с огромными серыми глазами. Она мне очень понравилась в «Мадемуазель Нитуш» Ф. Эрве, но я даже не уверен, сказал ли я ей об этом. К тому же я был на этом спектакле не один, а с дамой, и мне даже в голову не пришло поухаживать за ней. Помню, что спросил: «Футбольный судья Архипов не ваш родственник?» Она ответила: «Да». Может быть, были еще обронены какие-то слова, я не помню. На этом наше знакомство закончилось. Запомнилось мне тогда, что есть в Вахтанговском театре хорошая и симпатичная артистка. Нина была тогда замужем за композитором Александром Голубенцевым, растила дочь.

Она в то время много снималась в кино. Как-то ее не отпустили на съемку, а у нее намечалась какая-то событийная роль. Правда, потом эту картину закрыли, но тем не менее Нина ушла из Театра имени Евг. Вахтангова и появилась у нас. В то время у нас шла «Баня». Фосфорическую женщину играла Тамара Сергеевна Беляева, с которой нас связывали очень теплые отношения. Вдруг Сергей Юткевич решил снять ее с роли и ввести Нину Архипову. Нина ничем не походила на Тамару — та была очень крупной женщиной, очень ощутимой, Нина же — тоненькая, изящная. Она действительно казалась женщиной из будущего, но в тот момент я был возмущен этой заменой, хотя мы и начали репетировать вместе.

В то время у Нины был муж, известный писатель Борис Горбатов, и двое маленьких детей от него. Правда, вскоре Борис Горбатов умер, и Нина осталась с детьми одна, но это никоим образом не изменило наших совершенно невинных отношений.

Шло время. В нашем репертуаре был спектакль «Где эта улица, где этот дом…» В. Дыховичного и М. Слободского. Очень милая незатейливая комедия. Я играл там главного героя, а героиню — Вера Васильева. Мы изображали влюбленных и объединяли всю пьесу. Этот спектакль шел уже не первый год. Вдруг Вера Кузьминична неожиданно заболела. Меня вызвали и сообщили, что срочно вводят Архипову. На этом спектакле я в нее и влюбился. В какой-то момент я увидел в глазах Нины Николаевны то счастье, которое меня и накрыло.

Я уже знал каждый жест, знал, когда ее надо взять за руку, когда влюбленно посмотреть в глаза, — все знал, но вдруг почувствовал, что ничего механически, по заученной схеме сделать не могу. Так неожиданно, с этого спектакля, и начался наш роман.

Можно сказать, что Театр сатиры подарил мне Нину Николаевну, за что я ему бесконечно благодарен. Его стены, его атмосфера, конечно, сыграли свою роль.

В то время я был женат. Женился в двадцать один год, можно сказать, мальчишкой. Я уже писал, что был влюбчивым и женщины мне нравились всегда. Я им тоже вроде бы не был противен.

Запомнился вычитанный когда-то разговор двух молодых людей из окружения Пушкина. Один предложил другому пойти в «дом свиданий». Второй шокирован: как можно, у меня есть жена. А первый возражает: у меня, мол, в доме есть повар, но это не значит, что я никогда не питаюсь в ресторанах. Догадываюсь, что эти слова могут вызвать негодование. Но невозможно как-то суммировать все многообразие причин, толкающих мужчин искать и находить на стороне радость, или утешение, или просто отдых. И трижды не прав тот, кто решится провозглашать, как аксиому: «Во имя сохранения брака не изменяйте жене!», или наоборот: «Во имя сохранения брака полезно время от времени заводить романы на стороне».

В каждой семье все по-своему. Теперь уже я твердо знаю, что семейное благополучие — не в отсутствии проблем, а в умении решать их наименее болезненным способом.

Я встретил Нину, когда уже не был мальчиком и прошел большущую практическую школу. Я не одной женщине искренне клялся в любви, но когда мы с Ниной стали встречаться, все вдруг изменилось. Мне показалось, что я недостоин ее.

Наш роман длился долго. Несмотря на большое чувство к Нине Николаевне, я никак не мог решиться на развод. К тому же возникала куча сложностей — мы ехали на гастроли, но в одном номере жить не могли. Теперь это не имеет значения, а тогда вызывали, спрашивали, кто она вам. Все это было несуразно, хотя в театре о наших отношениях, конечно, знали все. Но я себя чувствовал погано. Она-то была свободной, в отличие от меня.

— Наверное, жена обо всем догадывалась, но терпела. Это все осложняло. Тем более, что она мне никаких поводов для расставания не давала. Она была прекрасным человеком. Жили мы с ней очень хорошо, дружно, уютно, спокойно. Никак нельзя сказать, что мы не сошлись характерами.

Пожалуй, в моей жизни это был самый сложный период. Я не мог посмотреть честно в глаза человеку, с которым прожил вместе более двадцати лет. У нашей дочери Майи уже был муж и ребенок. Когда я все-таки набрался мужества и сообщил, что ухожу из семьи, Майя устроила дикий скандал. Выдала мне беспощадный монолог, не подбирая слов, но мне уже было все равно. Я решился. Жить дальше на два дома я уже не мог.

Вообще говорить о своей любви и опасно, и трудно, и как-то даже нескромно. Но я признаюсь, что ужасно люблю свою жену. Самые трудные для меня минуты жизни — это когда нам с Ниной Николаевной приходится по тем или иным причинам расставаться, к счастью, временно. Мне расстаться с любимым человеком — нож острый. Как будто перекрывают кислород, тяжело дышать, чего-то не хватает. Уже ты вроде как и не ты.

Я ненавижу проводы, и сам не люблю уезжать, люблю встречать и встречаться. Вот, пожалуй, в чем отличие: без настоящей любви не хватает воздуха, исчезает цель, все начинает казаться каким-то блеклым и бессмысленным.

Во главу женско-мужских отношений я ставлю страсть. У кого-то из хороших поэтов есть строчки: «Страсть угаснет — и делу конец, и сердца разбиваются надвое». Я считаю, это правильно. Сергей Довлатов написал, что обаяние — это способность без видимых усилий проникнуть в душу человека. Мне кажется, это очень здорово. Страсть, любовь — сродни гипнозу.

Я счастлив, что был замечен Ниной Николаевной более сорока лет назад, и все эти годы не перестаю радоваться этому и любить ее, и все эти годы мне с ней интересно.

Вообще же я считаю, что женщины — лучшие люди и в жизни, и в искусстве. У них, кроме очаровательной, пленительной женственности, есть одно качество, не очень свойственное мужчинам, — тонкость.

В суждениях, в спорах я оказываюсь часто не прав, и не потому, что я бесчестнее Нины, а потому что она тоньше меня. Она удивительно правдивый человек. Меня поражает ее доброта и честность. Она не знает, что такое соврать. Она часто говорит мне: «Не надо врать!» Она любую неточность ощущает мгновенно. К людям, которых уже нет в ее судьбе, она все равно справедлива. Это меня больше всего в ней поражает.

Мне кажется, в нашем театре она не до конца реализовалась. Может быть, в этом есть и моя вина, но я убежден, что она могла бы сделать намного больше.