Сюрприз

Сюрприз

— Чем вы занимаетесь? — спросил как-то раз АэС, когда я оказался на заводе, вырвавшись с аэродрома.

Я принялся рассказывать об очередных доводочных работах на самолетах ББ-22, остатки которых еще достраивались на заводах № 1 и № 81. Чем больше я вдавался в подробности, тем нетерпеливее становился АэС. Прервав меня, он спросил:

— Все?

Я попытался продолжать, но он снова перебил:

— Ладно, хватит. Поедете в Ленинград на завод № 47 внедрять УТ-3.

«Здрас-сте, я ваша тетя», — подумал я про себя, а вслух сказал:

— Когда?

— Как подготовите чертежи и прочее, так и поезжайте.

В Наркомате, уже в качестве замнаркома, он продиктовал машинистке назначение и тут же подписал его. Там значилось, что я назначаюсь Главным конструктором завода № 47.

Я заметил, что бумага напечатана всего в одном экземпляре и без регистрационного номера. У меня чесался язык спросить АэСа об этой несуразности, но я предпочел попридержать его за зубами.

Однако одна дельная мысль пришла мне в голову, и я спросил:

— А нельзя ли перегнать опытный образец УТ-3 в Ленинград? Ведь тут он стоит бесцельно у забора на летной станции, а там может пригодиться как наглядное пособие.

— Не возражаю. Только хорошенько его проверьте перед этим.

— Будет сделано.

Прежде, чем отправляться в Ленинград, я решил основательно к этому делу подготовиться. Ведь военные, рекомендуя УТ-3 к серийному производству, сделали немало замечаний в адрес ОКБ Яковлева по поводу этого самолета. Времени с тех пор прошло много, и пришлось как следует освежить все, что касалось этого самолета, и прежде всего в собственной памяти. Многое легко вспомнилось при чтении отчета об испытаниях самолета, а некоторые замечания показались мне незнакомыми: так время вычеркивает из памяти все, что нам когда-то было не по душе.

Запрятав заветную бумагу подальше от посторонних глаз, я принялся энергично готовиться к отъезду. Опытный экземпляр УТ-3 с помощью Ястребова принялись тщательно осматривать и ремонтировать. Акт госиспытаний самолета я заново проштудировал и разбил все замечания на три группы: а) подлежащие немедленному устранению; б) подлежащие устранению в процессе серийного производства; в) не устраняемые, с обоснованием причин невозможности устранения. Выписки раздал по бригадам КБ для внесения изменений в чертежи.

Об обстановке в Ленинграде я подробно разузнал от Лонгина Лиса и Александра Синицына, которые часто туда наезжали, курируя, соответственно, УТ-1 и УТ-2, давно строившиеся там серийно на заводах № 47и № 23.

Хотя я и переключился на старую тематику, полностью вырвать из сердца ББ-22 я был не в состоянии. Однажды, по привычке подойдя к этому самолету, я оказался невольным свидетелем любопытного разговора. Показывая на одну из мотогондол ББ-22, Леон Шехтер говорил Яковлеву:

— Взять бы эту гондолу вместе с мотором в том месте, где тут убирается шасси, посадить летчика, пристроить крылышки и хвост — вот вам и готовый истребитель. Да еще просунуть через вал винта ствол пушки. Вполне современно.

Стоящий рядом Кирилл Вигант, первый заместитель Яковлева, заметил:

— У Левы все просто. Даже такой корифей, как Поликарпов, уже который год пасует перед этой проблемой.

АэС ответил:

— Не скажите, Кирилл Александрович, Шехтер стоит Поликарпова.

Этот мимолетный полушутливый разговор оказался историческим. Я ненароком стоял у колыбели прославленного впоследствии истребителя Як-1.

Близорукий Шехтер, едва не касаясь носом бумаги, проворно набросал эскизный проект одноместного пушечного истребителя с мотором ВК-105П. Яковлев поддержал это предложение, протолкнул его через соответствующие инстанции, и работа в ОКБ закипела, оттеснив все другие темы на задний план.

Между тем, ремонт УТ-3 был к весне 1940 года окончен, чертежи скомплектованы, и я мог отправляться в Питер.

Желая произвести на ленинградцев впечатление, я заранее известил завод № 47 о своем прилете, зная, что мне предстоит нелегкая борьба с другим главным конструктором, Г. И. Бакшаевым, давно уже обосновавшимся на этом заводе.

Как раз наступили первые мартовские дни, морозные и солнечные. Начавшийся 1940 год вызывал у меня радужные надежды, хотелось испытать свои силы не просто ведущим конструктором, а настоящим главным, с его, казалось, необъятными возможностями, правда, рисовавшимися мне в довольно расплывчатом виде.

4 марта, с утра, на Тушинском аэродроме, одну за другой совершает взлеты-посадки наш добрый старый УТ-3. Справа сидит приглашенный летчик Л. М. Максимов, а левое сидение занял наш шеф — пилот Юлиан Пионтковский.

Мы с Лонгиным Лисом прохаживаемся у ангара, притоптывая на морозце, и с нетерпением дожидаемся, когда же, наконец, окончится процедура ознакомления Максимова с новым для него самолетом, и мы усядемся в кабинах. Лис ворчит:

— И дернул меня черт связаться с твоим дурацким самолетом. Поехать бы мне поездом: сейчас как раз «Стрела» подходит уже к вокзалу в Ленинграде.

— Ладно тебе. Зато сразу очутимся на заводе, никуда и ехать не надо.

В этот момент, совершив последнюю образцовую посадку, Максимов самостоятельно подруливал к ангару, а Пионтковский демонстративно скрестил руки на груди. Самолет, поднимая вихри снежной пыли, сверкая на солнце металлическими винтами, решительно развернувшись, остановился на заправку.

Вылезшие летчики, разминаясь, подошли к нам.

— Что это вы, Юлиан Иванович, так придирчиво инспектировали Максимова, он же не первый день летает.

— Целей будете.

Когда мы наконец взлетели, внизу мелькнула плотная коренастая фигура с поднятой вверх рукой. Таким и остался навсегда в моей памяти замечательный человек и прекрасный летчик Юлиан Иванович Пионтковский. Правда тогда я не знал, что вижу его в последний раз.

На заводском аэродроме нас встретили директор П. П. Скарандаев — бывший летчик-испытатель, главный инженер Я. Е. Шаройко и несколько незнакомых.

— А где Пехов, Капитонов, Шульман, Келларев? — спрашиваю я.

— Пехов, по вашему примеру, прыгнул с парашютом, — ответил Шаройко, — но у него случился шок, кольцо он так и не выдернул. Капитонов ушел на финский фронт добровольцем-лыжником и пока не вернулся, а Келларев сильно запил и в беспамятстве повесился.

— А Пахомов, наш бывший конструктор, где?

— При Гроховском он пошел, было, в гору, но когда эта афера лопнула, куда-то исчез.

— Ладно, — вмешался в наш диалог Скарандаев, — люди с дороги, небось проголодались, пошли.

Обедая, я показал Скарандаеву свое назначение и прочел на его грубо вырубленном лице плохо скрываемое недовольство.

— Главный конструктор у нас уже есть и КБ у него тоже. Зачем же нам еще один главный?

— Но самолеты-то вы строите только конструкции Яковлева — УТ-1, УТ-2, а теперь вот будете строить еще и УТ-3, при чем же здесь Бакшаев?

— У него есть задание на постройку самолета с крылом переменной площади с раздвижными секциями, этим он и занимается.

— Насколько мне известно, у него задание только на постройку аэродинамического макета, после продувок которого в трубе ЦАГИ еще будет решаться вопрос о таком самолете. А пока Лис будет продолжать курировать УТ-1, Синицын — исследовать поведение УТ-2 в режиме плоского штопора, а мне придется заниматься УТ-3 и координировать работу по всем яковлевским машинам. Кстати, Павел Петрович, как у вас дела с планом?

— План даем, как часы. Машину — утром, вторую — к обеду, а третью — вечером.

— Сверхурочных много?

— Обходимся без них.

— Ну, вы даете. Повсюду вкалывают, света белого не видят, а вы с прохладцей ходите в передовиках.

— Мы, ленинградцы, техникой и организацией берем.

Поселились мы с Лисом в «Октябрьской», где уже давно жил Синицын. Его подопечной машиной был двухместный учебно-тренировочный самолет УТ-2 с мотором М-11.

Самолет был по душе учлетам и инструкторам летных школ и аэроклубов, пока не обнаружилась его склонность переходить из крутого штопора в плоский, из которого он выходил неохотно. После нескольких зафиксированных катастроф началась паника и встал вопрос о снятии УТ-2 с эксплуатации и производства.

Учебно-тренировочный самолет УТ-2

Проведя сложные исследования, Синицын совместно с летчиком-испытателем В. Л. Расторгуевым и инженером-методистом ЛИИ К. Н. Мкртычяном раскрыл тайну плоского штопора и тем самым спас УТ-2 от краха, а несколько потенциальных жертв — от смерти. С этой целью группа разъезжала по стране, демонстрируя в аэроклубах и авиашколах найденный метод вывода УТ-2 из плоского штопора. Этот цирк выглядел так:

— Покажите самолет, который не выходит из штопора.

— Вот он.

— Что с ним?

— Вывести его из штопора удалось только с помощью мотора.

Расторгуев садится в указанную машину, после набора метров 800 высоты совсем выключает мотор, снизив скорость, останавливает винт, штопорит отвесно, переходит в плоский штопор и, действуя одними рулями, на малой высоте благополучно выходит из этого штопора. После посадки начинался обстоятельный инструктаж.

Однако на этом проблема до конца не была решена. Осторожные заказчики потребовали проведения исчерпывающих исследований, включая перевернутый вид плоского штопора, что оказалось еще более трудным и неисследованным делом, чем и продолжала заниматься эта слаженная группа.

Принципиальным отличием плоского штопора от крутого являлось его свойство не подчиняться стандартным действиям летчиков. Вращаясь с бешеной скоростью, словно кленовый лист, самолет падает до самой земли, если только летчик не знает специфических приемов, отличных от инстинктивных действий.

Лонгин Лис был ведущим конструктором УТ-1 — маленькой юркой машины, с которой тоже было достаточно хлопот. Ему приходилось часто курсировать между Москвой и Ленинградом, оперативно разрешая возникающие вопросы.

На другом конце города находился еще один авиазавод, № 23, где был в то время аккредитован Олег Антонов в качестве представителя Яковлева. Там, параллельно с заводом № 47, был дополнительно запущен в серию самолет УТ-2, с оставлением на потоке сборочных линий давно освоенного заводом старейшего серийного У-2. Антонов держался в служебном отношении полностью независимо от нашей группы, но по выходным мы часто встречались, проводя досуг вместе.

Излюбленными местами наших походов, в которых принимала участие инженер-прочнист Елизавета Шахатуни, также командированная из ОКБ Яковлева, были Гатчина, Эрмитаж, Петергоф и, особенно, Русский музей. Антонов, старый ленинградский житель, знал толк в живописи, хорошо рисовал сам и был удивительно легок на подъем.

Как конструктора я узнал Антонова задолго до того, как понял его как реального человека. В начале 30-х годов нам, энтузиастам-планеристам, обучавшимся на тяжелом и неуклюжем учебном планере Игоря Толстых ИТ-4, представилась возможность пересесть на «Стандарт» конструкции Антонова. Здесь громоздкая и тяжелая хвостовая ферма уступила место легкой изящной балке, стальные расчалки внутри крыла со сложными металлическими узлами их креплений были заменены оригинальными фанерными лентами на гвоздях и клею. Неуклюжая сложная и тяжелая кабина была заменена легкой надвигающейся крышкой, которая ставилась на планер только в последний момент, перед взлетом. Не только летать, но и перетаскивать его по земле, что обычно сопровождает планерный спорт, стало несравненно приятнее и легче.

Мало того, заменяя одни только крылья на тех же узлах, учебный тип планера можно было легко превратить в «Упар» (учебный паритель). Если условия местности или погоды этому способствовали, вчерашний планерист превращался в парителя.

Прославившись в Ленинграде, Антонов вскоре перебазировался в Москву, где в Тушино им был основан первый в стране Планерный завод. Тут широко строились не только учебные планеры, но и разнообразный ассортимент рекордных, пилотажных, буксирных и экспериментальных аппаратов.

Когда же ажиотаж вокруг планеризма пошел на убыль, Планерный завод был прикрыт, а сам Антонов перебрался в ОКБ Яковлева. Его первой работой здесь была постройка на базе «семнадцатой» машины (УТ-3) пассажирского самолета № 19, который он делал в качестве заместителя Главного конструктора. Главным, разумеется, был Яковлев. Самолетик получился неплохой, но в серию не пошел, поскольку в мире уж очень запахло порохом и стало не до пассажирских самолетов.

Когда Антонов со своей неизменной спутницей Шахатуни появился в Ленинграде, мы встретились как старые знакомые, но наши совместные прогулки продлились недолго. Антонову пришло извещение прибыть в Москву и оформить назначение главным конструктором в Каунас, где было решено строить немецкий самолет Физелер «Шторх» («Аист»), подаренный Герингом Ворошилову в знак германо-советской дружбы, правда, оказавшейся весьма недолговечной. Этот «Аист» действительно был длинноногим, чем и заслужил свое название.

Перед отъездом Антонова я его спросил:

— Олег Константинович, как это можно соглашаться на всю жизнь уезжать в Литву только потому, что там предлагают неплохую должность и интересную работу?

— А когда это у нас делалось что-либо на время больше, чем год?

Его пророческий ответ мне показался тогда простой шуткой.

Работа по УТ-3 пошла значительно быстрее, когда мне удалось подключить к этому делу небольшое КБ Бакшаева, пока тот пропадал в Москве, проталкивая испытания макета своего совершенно нереального самолета.

Параллельно с внедрением в серию апробированного образца УТ-3, мы объединенными силами всех местных конструкторов принялись разрабатывать эталон этого самолета на 1941 год. Его упрощенный вариант, по нашему мнению, должен был в максимальной степени удовлетворить пожелания заказчика, изложенные в акте госиспытаний. К зиме 1940–1941 гг. самолет был построен и начал летные испытания.

Для начала от НИИ ВВС прибыл легендарный летчик-испытатель А. Б. Юмашев, который еще в 1937 году вместе с М. М. Громовым и С. А. Данилиным перелетел из Москвы через Северный полюс в США, побив рекорд дальности полета. Мне довелось полетать с ним, сидя на месте второго пилота, во время его инспекционного полета. Он, как чародей-фокусник, заставлял самолет проделывать все положенные при испытаниях эволюции в очень быстром темпе, переходя от одной фигуры к другой без заметных пауз, и за какие-то два часа успел проверить весьма скрупулезно на всех возможных режимах устойчивость, управляемость и прочие характеристики самолета. На такие испытания обычно уходят недели или месяцы.

После безукоризненной посадки он четко и быстро заполнил полетный лист с исчерпывающей оценкой самолета, признав модифицированный образец пригодным для серийного производства. Затем, взяв дежурную машину, в таком же темпе объехал антикварные магазины, накупил картин и безделушек, и в тот же вечер укатил «Стрелой» в Москву.

Через некоторое время к нам пожаловал начальник НИИ ВВС А. И. Филин, облетал наш «эталон» и, сказав о нем «небо и земля», имея в виду сравнительные характеристики «эталона-41» и исходного УТ-3, улетел обратно в Москву.

УТ-3М — эталон 1941 г.

Между тем производство самолетов УТ-3 по старым чертежам развернулось уже неплохо. На сборке, одна за другой, высились штук пять серийных машин разной степени готовности; мне уже казалось, что со своей работой я справился хорошо. А тут еще Скарандаев прибавил мне самоуверенности.

— Ты в отпуске давно не был?

— Пять лет.

— Хочешь съездить в Сочи вместе с женой? Есть две «горящие» путевки в дом отдыха.

— Конечно, хочу. Спасибо вам, Павел Петрович, не ожидал.

— Бери, — протянул он мне заветные бумаги.

— Я мигом, только заеду в Москву за женой — и вперед!

— Ну давай, в добрый путь.

В Москве я все же решил зайти в Наркомат к Яковлеву, как к замнаркома, чтобы доложить ему о ходе работы в Ленинграде. Ни неожиданные путевки, ни мимолетное появление на заводе Бакшаева с отрицательным заключением ЦАГИ по испытаниям макета его самолета, меня не насторожили.

Зайдя к Яковлеву, я стал расписывать в самых радужных красках успехи ленинградского КБ. Он спокойно молча выслушал меня, не перебивая, только я заметил, что он не столько слушал мою речь, сколько как будто рассматривал мое лицо, заглядывая в глаза, как бы пытаясь узнать, не скрыт ли иной смысл в словах и фразах. Когда я кончил, он спросил:

— У вас все?

— Нет, есть еще кое-что, — и добавил информацию об отпуске.

— Теперь все? Тогда отправляйтесь в Хозяйственное управление Наркомавиапрома, сдайте ваши путевки и немедленно возвращайтесь в Ленинград.

От неожиданности я растерялся и замолчал. Когда же я опять смог заговорить, с горячностью сказал:

— Как это так? В кой-то веки появилась возможность по-человечески отдохнуть. Я мог бы уехать и не заходя к вам. Поступил уж слишком добросовестно. Доложил без вызова. А вы, вместо «спасибо», поступаете так бесчеловечно. Считайте, что я у вас не был. До свидания.

И, резко повернувшись, вышел из кабинета, в сердцах хлопнув дверью.

Немного поостыв, я вспомнил, что еще до отъезда в Ленинград был принят в члены партии и мне оставалось только зайти в райком за партбилетом. Меня радушно принял первый секретарь и после соответствующих напутствий спросил:

— Нет ли у вас каких-либо вопросов?

— Один есть. — И я рассказал ему о своей ситуации. — Так ехать мне в отпуск или вернуться к работе?

— Если бы вы уехали напрямую, то все было бы нормально, но коли доложились, нужно подчиниться Наркомату.

Решив вернуться, я сдал одну путевку, а другую оставил для жены, сообразив, что ей-то Яковлев не указ.

Хотя мое решение было продиктовано партдисциплиной, я еще долго не мог успокоиться. Поехав к Речному вокзалу и прогулявшись по прекрасной набережной, привел свои чувства в порядок. «Юпитер, если ты сердишься, значит ты не прав», — пришло мне в голову изречение древних римлян. В самом деле, если посмотреть на эту ситуацию глазами АэСа, отбросив в сторону предположение о простом самодурстве, почему же он распорядился, чтобы я возвращался, да еще немедленно? Что-нибудь случилось экстренное? Ну, к примеру, уже после моего отъезда разбился если не эталон, на котором без меня едва ли станут летать, то один из серийных самолетов. Да, такой случай вполне возможен. Тогда отчего же, спрашивается, я раскипятился? Или еще — вдруг вот-вот разразится война? Он-то может об этом знать, но не обязан мне выкладывать любую конфиденциальную информацию. Да мало ли еще что могло произойти, о чем бы мне было бы простительно сразу у него спросить. Где же у меня простая выдержка? Не слишком ли я сам высоко залетел? Что я, собственно, такого выдающегося сделал? За плечами у АэСа больше двух десятков опытных самолетов, из них несколько уже строятся в серии, а ты что? Построил всего один, да и тот не новый, а лишь модифицированный, и уже возомнил о себе.

В Ленинграде меня не ждали. Доброта и чуткость Скарандеева оказались напускными. Затевалась склока.

Потерпев фиаско в ЦАГИ со своим макетом, Бакшаев затеял интригу с целью перехватить УТ-3 у Яковлева. Вместе со Скарандаевым они сочинили письмо в ЦК партии, обвиняя Яковлева ни больше, ни меньше, чем во вредительстве. В том, что он протащил в серию УТ-3, предназначенный для тренировки летного состава в бомбометании только с горизонтального полета, тогда как немцы давно и широко практикуют бомбометание с пикирования.

Бакшаев придумал всего лишь оснастить УТ-3 воздушными тормозными щитками и простейшим прицелом, но переименовать его в УТПБ и таким образом вместо Яковлева стать главным конструктором этого самолета.

Пока я ездил в Москву, заговорщики перебросили всех конструкторов на эту работу. УТПБ расшифровывалось так: учебно-тренировочный пикирующий бомбардировщик.

Как я узнал позже, Яковлев был в курсе дела, поскольку это склочное письмо из ЦК попало в его руки. Я, конечно, об этом всем ничего не знал. Нагрянув в Ленинград, я разогнал всю эту самодеятельность и снова засадил конструкторов за текущую работу по доводке УТ-3, заявив при этом:

— Пока будем выполнять задание правительства, а вариант самолета как пикирующего бомбардировщика уже разработан в Москве, и скоро оттуда пришлют готовые чертежи. (Это конечно была ложь, но «ложь во спасение»).

Конечно, Бакшаеву это не понравилось, а причастность Скарандаева мне до поры до времени была неизвестна.

Вскоре мне позвонили из Москвы, попросив встретить Лиса с чертежами. Сообразив, что ехать к Московской заставе на завод, а потом снова возвращаться к приходу «Красной стрелы» нецелесообразно, я остался в гостинице. Правда, замешкавшись, не успел спуститься вниз, чтобы предупредить Шаройко, который по утрам заезжал за мной на машине, что я с ним на этот раз не поеду.

Когда мы вместе с Лисом, наговорившись дорогой о московских новостях, прибыли на завод, в проходной предупредили, что меня ждет директор. Зайдя в кабинет, сразу заметил неладное: полный сбор руководства и партхозактива.

Прямо с порога Скарандаев торжественно спрашивает:

— Почему сегодня главный конструктор опоздал на работу на 3 часа 23 минуты?

— Я не опаздывал, а задержался по делу, встречая на вокзале командированного из Москвы конструктора Лиса со служебной документацией. К тому же у меня, как известно, ненормированный рабочий день.

— Дайте письменный отчет о своем поведении, нарушающем Закон о труддисциплине.[8]

— Отчитываться перед вами я не намерен, поскольку не нахожусь в вашем подчинении, — отчеканил я и, круто повернувшись, пошел к выходу.

— Главный конструктор, кругом!

Молча взглянув через плечо, я вышел.

Дня через два заводской юрист сообщил мне по секрету, что на меня заведено уголовное дело по обвинению в совершении прогула и направлено в суд.

Что мне оставалось делать? После скандального поведения в Наркомате обращаться к Яковлеву за помощью не позволяло самолюбие. Пришлось пассивно ждать дальнейшего естественного хода событий.

Сначала пришла повестка в суд. Затем от Синицына я узнал о предстоящем приезде Яковлева в Ленинград, как раз в тот день, когда должно было разбираться мое дело в суде, и даже часы тоже почти совпадали.

Все же я предпочел предстать перед судом, а Синицын поехал встречать Яковлева на вокзал.

Судья был явно озадачен.

— Вы главный конструктор завода?

— Да.

Последовало длительное молчание, а лицо судьи выразило недоумение.

— Если позволите, — заговорил я, — сделать небольшое разъяснение, то суть состоит в следующем: хотя я и работаю на заводе № 47, но подчинен непосредственно не директору, а Замнаркома авиапромышленности Яковлеву. Именно сегодня он прибывает в Ленинград. Возможно, что он и сможет внести в это дело ясность.

Повеселевший судья объявил:

— Суд откладывается на три дня.

Вечером в гостинице Синицын рассказал, что АэС принял эту историю близко к сердцу, собирается переговорить с судьей и уладить дело, прекрасно понимая, что склоку затеял тандем Бакшаев-Скарандаев, а я оказался просто жертвой.

Действительно, Яковлев побывал в суде, дело было закрыто за неимением состава преступления, и жизнь помаленьку вошла в свою колею: работа — гостиница в будни, загородные вылазки в выходные дни, да временами театр или кино по вечерам.

Мой неизменный друг и соратник как в Москве, так и Ленинграде, Александр Синицын оказался в ОКБ Яковлева после многолетней работы у Туполева, где близко знал многих, особенно А. А. Архангельского. Круглоголовый, рослый и широкоплечий, с твердым взглядом голубых глаз, он обладал огромной физической силой и, как почти все силачи, добродушным нравом и спокойным юмором. Если я его не раззадоривал куда-нибудь сходить или съездить, он рано укладывался спать, предварительно отключив телефон и задвинув шторы. Он настолько сторонился женщин, что одно время я считал его импотентом. Это он впоследствии опроверг самым решительным образом, женившись на жене одного из наших конструкторов. Сначала он должен был отбить ее у мужа, потом — обворожить настолько основательно, что она нарожала ему трех образцово-показательных ребят.

Другой мой близкий товарищ, Лонгин Лис, был полной противоположностью Синицыну. Маленького роста, живой, подвижный, язвительно-остроумный и насмешливый, вечно что-то придумывающий, настоящий конструктор-дизайнер и мастер на все руки, он быстро освоился в ОКБ Яковлева.

Когда, однажды, приехал на аэродром Серго Орджоникидзе, АэС показал ему новый опытный самолет УТ-1 и представил высокому гостю Лонгина Лиса:

— А это очень способный молодой ведущий конструктор Лис, комсомолец.

Серго посмотрел на лысую голову Лонгина, снял шапку и, погладив свою шевелюру, сказал:

— Тогда я еще, наверное, пионер!

При всей своей творческой активности Лонгин был довольно ленив. Из его поговорок мне запомнились такие: «Где бы ни работать, лишь бы не работать», «Нормальный человек не может продуктивно работать больше трех часов в день» или «С тех пор, как финикяне изобрели деньги, благодарности лучше всего выражать не в приказах, а в деньгах». (Это было сказано по поводу одного приказа по заводу, когда ему была объявлена благодарность).

Кстати, в ОКБ завода № 47 оказался приличный фонд, предназначенный для культурных нужд. Мы его использовали на экскурсии, побывали в Пенатах, где жил и творил Илья Репин. Совместные прогулки хорошо сказывались на сплоченности коллектива, и я уже чувствовал себя настоящим главным конструктором.

На авиазаводе № 23 были сняты с выпуска У-2 и УТ-2, которые он пек, как блины. Там решили начать производство нового истребителя ЛаГГ-3, однако конструкция его была довольно сложной, да к тому же еще не доведенной, и существенные изменения постоянно сыпались на завод. Дело не ладилось.

На этом фоне завод № 47 выглядел передовым, свой план давал ритмично, и Скарандаев ходил в героях.

Лис уехал в Москву, а мы с Синицыным жили припеваючи в своей «Октябрьской» гостинице и даже начали зазнаваться.

— А что, Саша, — говорю я как-то в начале лета, — у нас с тобой денег что ли не хватит на то, чтобы прокатиться на такси в Петергоф?

— Ну что ж, пожалуй, съездим.

Основательно позавтракав, мы не спеша прошлись по Невскому до Гостиного двора и в воскресенье утром в отличном настроении поджидали такси.

Вдруг заговорили уличные репродукторы, о существовании которых мы не подозревали, и прозвучали слова:

— Сейчас будет выступать… Молотов. Сейчас будет…

Народ стал собираться к громкоговорителям, подошли и мы.

Когда Молотов объявил о войне, почему-то спотыкаясь, будто заикаясь на слове «Сталин», я смотрел не в рупор, а на лица собравшихся. Казавшиеся до этого такими обычными, лица ленинградцев стали неузнаваемо суровыми, сосредоточенными, как будто их внутреннему взору была ясна картина будущей трагической судьбы города.

Когда речь окончилась, стали молча расходиться. Ничего похожего на начало Первой мировой войны не было. В то время вздулась волна «ура-патриотизма», на гребне которой мой отец добровольно ушел на фронт из Петрограда военным летчиком. Теперь же, постояв в нерешительности у репродуктора, мы с Синицыным вполголоса заговорили:

— Ну, что скажешь, может быть, все-таки поедем в Петергоф?

— Пожалуй. А то кто знает, когда теперь выберемся, да и придется ли?

— Хорошо, поехали.

В парке Петергофа народа было мало, громкоговорители призывали отдыхать, но настроение всех и наше тоже этим, конечно, было не поправить, и мы вскоре уехали.

В обратный путь решили ехать морем, на обычном небольшом теплоходе. То тут, то там виднелись торчавшие из воды мачты. Как выяснилось, немецкие торговые суда, застигнутые войной в наших водах, были потоплены собственными командами, которые, сойдя на берег, были интернированы. Вдали, над Кронштадтом, прошел в черных разрывах зенитных снарядов германский самолет-разведчик, а когда он задымил и, прочертив в воздухе огромную дугу, рухнул в залив, на нашем теплоходике все дружно зааплодировали.

В первые дни войны в Ленинграде было спокойно, время от времени днем объявлялись воздушные тревоги, но каждая из них длилась не дольше часа. Мы видели только свои истребители, возвращавшиеся с юга. В подвале «Октябрьской» на время тревог открывались массивные двери, и постояльцы спускались туда. Подземелья бомбоубежища оказались просторными, но мрачноватыми; лица многих выглядели подавленными и испуганными, а известная актриса Алиса Коонен, натура тонкая и нервная, не выдержав напряжения, забилась в истерике…

— А что, Александр Андреевич, как ты думаешь, ресторан гостиницы сейчас работает?

— Нужно проверить.

— Тогда пошли.

В сверкающем посудой и зеркалами ресторане было пусто, чисто и торжественно. Усевшись за излюбленный нами столик у окна, мы по-дружески приветствовали знакомого официанта:

— Дядя Саша, — начал Синицын, — картошечку дай, только очень горячую, как вы умеете, селедочку и, конечно, графинчик водочки со льда, хлеб черный, масло и, через полчасика, по бифштексу для начала.

— Слушаюсь, — проговорил шустрый официант и помчался выполнять заказ.

— У тебя такой величественный вид, что можно подумать, что главный конструктор ты, а не я. Не было ли у тебя в роду дворян? Откуда у тебя такие манеры?

— Порода, верно, у меня есть, — небольшие голубые глаза Синицына сверкнули и твердо уставились на меня, — главное, это порода.

Его прямой нос, небольшие упрямые губы, прижатые уши на круглой голове придавали его лицу добродушное выражение, но напоминали об уме и характере.

— Порода породой, но мне казалось, из тебя вышел бы хороший главный инженер, а ты какой-то пассивный, ни к чему не стремишься. Теперь, в военное время, и подавно из тебя ничего не выйдет, если будешь скромничать.

— Выше залезешь — больнее падать, — ответил Синицын. — На двадцать третьем заводе уже шесть пар сняли — директоров с главными инженерами — а дело так и не клеится. Слышал? Нашего Скарандаева переводят туда поправлять дела.

— Он поправит! Могу поспорить, что там ему и месяца не просидеть, какого бы умницу Главного инженера с ним ни поставить.

— Согласен. А тебе не кажется, что немцы продвигаются вперед с невиданной быстротой, как-то неестественно, словно зловещее приближение грозового фронта, когда тучи мчатся, а ветра еще нет.

— Подойдут поближе — все будет: и ветер, и гром, и молния. Мне кажется, подойдут к старой границе, к Пскову, к Порхову и упрутся в укрепрайоны, — высказал я свое мнение.

— Хорошо бы. А где-то сейчас Олег Антонов? Каунас от границы рукой подать. Ему сейчас не до жиру — быть бы живу. А мне, пожалуй, пора съездить в Москву. На наши с тобой письма — ни ответа, ни привета.

— Валяй. А я останусь здесь. Ребята носятся с предложением вооружать УТ-2, но мне что-то это не импонирует: УТ-2 против «мессершмитта» — нет, это несерьезно, — заявил я Синицыну.

— Говоришь, несерьезно? А ведь есть предложения вооружить даже У-2.

— Вольному воля, а по мне — бороться с фашистами нужно равноценным оружием или превосходящим. Я бы сейчас много отдал, лишь бы вернуться обратно в ОКБ Яковлева строить новые истребители. Кстати, ты в курсе: Як-1 успешно прошел испытания и запущен в Саратове.

— Да, знаю. А чем дело кончилось с ББ-22? — спросил Синицын.

— Его все-таки довели на восемьдесят первом заводе и переименовали в Як-4. Там не то, что на заводе на № 1: труба пониже, и дым пожиже, строят понемногу. Для ОКБ, да и для страны этот самолет стал чем-то вроде катализатора: ОКБ увереннее взялось за Як-7, ведь двигатели-то одинаковые, а силовая установка, считай, пол-самолета; страна тоже выиграла — Пе-2 скорее испытали и запустили, как бы подтолкнули.

— На счет Пе-2 не думаю. Петлякова подталкивать не нужно, ему и так сидеть надоело, — возразил мне Синицын.

— Не его, а военных. Поменьше стали придираться, поскорее решать вопросы.

— Возможно. А что передать АэСу?

— Привет. И спроси, чем тут теперь нужно заниматься?

Вскоре Синицын уехал в Москву, а в Ленинграде сильнее стала чувствоваться война. С кирками и лопатами собирались жители города у вокзалов и ехали в пригороды — рыть противотанковые рвы и окопы.

На имя главного конструктора пришла бумага — выделить десять человек в народное ополчение. Ретивого начальника планового отдела, который предлагал увеличить почти в два раза план, направили комиссаром в батальон народного ополчения, сформированный на заводе. Пока я говорил с каждым кандидатом с глазу на глаз, в моей душе росло чувство стыда, почему кто-то должен идти на войну, а не я, молодой, здоровый? Твердо решил: занимаюсь вербовкой в первый и последний раз. В следующий набор запишусь первым.

С 23-го завода дошли до нас подробности «подвигов» Скарандаева на посту директора. Совещания он проводил в таком стиле:

— главному инженеру — обеспечь тылы;

— диспетчеру — веди оперативный контроль;

— начальнику производства — каждый час докладывать обстановку, …и все в таком же духе, а дела — ни с места.

Позвонил ему как-то Г. М. Маленков:

— Когда начнете давать самолеты?

— Если почесать за левым ухом.. — начал было Скарандаев

— Ну, чешите, чешите…, — прервал его Маленков, и на другой же день появился приказ об освобождении Скарандаева от должности.

Пока суд да дело, вернулся Синицын с устным распоряжением АэСа — живым или мертвым доставить Адлера в Москву.

— А как же быть с КБ?

— Вопросы будешь задавать в Москве сам.

Указание получено, надо выполнять. Ткнулись на вокзал — кассы закрыты, билеты в Москву не продают. Сообразили: на территории завода стоит эшелон с учебными самолетами УТ-2, ждет локомотива. Разузнали, что в середине состава есть теплушка с четырьмя сопровождающими, маршрут — в Алма-Ату через Москву, отправление завтра. Договорились с военпредством завода. Наутро являемся с чемоданами, устраиваемся в теплушке, даже сгоняли сопровождающих за водкой, и вдруг появляются у вагона наши конструкторы. Саша хладнокровен, ему все это, как с гуся вода, а я готов сквозь землю провалиться. Стыдно.

Синицын не сморгнув глазом четко говорит, что, мол, нас вызывает к себе замнаркома для доклада и для получения задания КБ по работе в военной обстановке. Я тоже лепечу что-то невнятное и пытаюсь отвечать на вопросы. Не знаю, долго ли я смог бы выдержать эту пытку, но к обеду звякнули буферы, эшелон тронулся и, набирая скорость, покинул территорию завода.

Дорогой Синицын рассказал о злоключениях Олега Антонова в Литве. Живя в гостинице в центре Каунаса, он проснулся 22 июня на рассвете от выстрелов в городе. Наскоро одевшись, добрался до авиазавода, а там суматоха.

— Хотите выбраться, садитесь на пожарную машину, — сказали ему в дирекции, — она последняя, сейчас отправляется в Москву.

В одном пиджачке, без чемодана Олег, сидя боком на деревянном сидении, проезжает мимо ателье, где он оставил накануне свое новое пальто для мелкой доработки. Попросив шофера на минутку остановиться, он зашел в ателье взять в дорогу хотя бы пальто, коль остался без чемодана. Хозяин, еще вчера лебезивший перед ним, встретил его хмуро. Встав в угрожающую позу и опершись руками о прилавок, он зло уставился на Олега своими водянистыми глазами.

— Пальто, говоришь? А не хочешь ли поболтаться на этом крюке, на который я тебя сейчас вздерну?

Задом, задом Олег отступил к двери, да так и уехал. В пути трижды пришлось поваляться в канавах, когда над дорогой низко пролетали «мессершмитты», строча из пулеметов.

По словам Антонова, немцы так быстро оказались под Каунасом благодаря военной хитрости: они использовали обычную железнодорожную практику по замене колесных пар узкой европейской колеи на широкую российскую. Как будто для этой цели они переправили через границу несколько запломбированных составов с товарными вагонами, в которых было полно солдат. Когда же наступил условный час, двери вагонов распахнулись, из этих современных «Троянских коней» высадились войска и беспрепятственно двинулись на Каунас.

Так, коротая время в разговорах, всего через 18 часов мы прибыли в Москву. Она показалась мне похожей на развороченный муравейник: многолюдно, суетно, бестолково, в магазинах — очереди.

В ОКБ как-то неуютно. Людей мало. Оказалось, что часть людей эвакуирована в Саратов.

В цехе сталкиваюсь с АэСом. Он осунулся, но энергичен.

— Вы здесь как раз вовремя, — сказал он, не подавая руки. — Займитесь Як-7 с «восемьдесят вторым» мотором. Шехтер введет в курс дела, потом поговорим, — и пошел, не оборачиваясь.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Сюрприз от Марины

Из книги Генерал Дима. Карьера. Тюрьма. Любовь автора Якубовская Ирина Павловна

Сюрприз от Марины Буквально через месяц после приговора она сообщила, что прилетает. Мы очень удивились, так как это было неожиданно. Марина собиралась приехать намного позже. Мне она сказала, что соскучилась. Но уже в аэропорту ошарашила меня фразой: «Знаешь, я приехала с


«Сюрприз»

Из книги Там помнят о нас автора Авдеев Алексей Иванович

«Сюрприз» Отсутствие известий о судьбе галушкинской группы угнетающе действовало на нас. Ребята ходили хмурые. Реже слышались обычные шутки у костра, подначивания. Все рвались на боевые задания.По приказу германского командования с 15 мая снова усилили охрану железной


Сюрприз

Из книги Земля и небо. Записки авиаконструктора автора Адлер Евгений Георгиевич

Сюрприз — Чем вы занимаетесь? — спросил как-то раз АэС, когда я оказался на заводе, вырвавшись с аэродрома.Я принялся рассказывать об очередных доводочных работах на самолетах ББ-22, остатки которых еще достраивались на заводах № 1 и № 81. Чем больше я вдавался в


Новогодний сюрприз

Из книги Лукашенко. Политическая биография автора Федута Александр Иосифович

Новогодний сюрприз Идея выжидания — пока «старик дозреет» — не была для Лукашенко бесперспективной.Конечно, ельцинское окружение добросовестно пыталось продлить собственное политическое бытие. Достаточно вспомнить, как главный ельцинский охранник Александр


Сюрприз под Новый Год

Из книги С Антарктидой — только на "Вы": Записки летчика Полярной авиации автора Карпий Василий Михайлович

Сюрприз под Новый Год А работы в экспедиции набирали темп, что вынуждало и нас летать все больше и чаще. Передышки выпадали только тогда, когда Антарктида показывала свой норов, пробавляясь большей частью короткими, но мощными циклонами. Отработав свое на ГУК в


Вот это сюрприз! Я могу сочинять!

Из книги Прошлое и будущее автора Азнавур Шарль

Вот это сюрприз! Я могу сочинять! Я жил в основном у Пьера Роша, возле сквера Монтолон; два года помолвки— это слишком долгий срок! Каждый вечер мы устраивали вечеринки. Из?за того, что Лоуренс Ренер и Франсис Бланш отказались сочинять песни для нашего дуэта, я предпринял


СЮРПРИЗ

Из книги Вырастая из детства автора Романушко Мария Сергеевна

СЮРПРИЗ Завтра – праздник: Первое мая. Всемирный день трудящихся.Бабушка вымыла меня в ванной, расчесала волосы, заплела в косы красивые голубые ленты и велела надеть праздничное, беленькое платье. «Ведь уже почти праздник», – сказала она. Удовлетворённо оглядела меня с


СЮРПРИЗ

Из книги Избранные произведения в двух томах (том первый) автора Андроников Ираклий Луарсабович

СЮРПРИЗ Когда все это было рассмотрено по второму и третьему разу и обговорено всесторонне и лермонтовские реликвии временно перешли со стола на дальний диван, профессор Винклер принес три небольших альбома и, положив их передо мною, сказал:— Иха-а-акли Люахзабович,


Сюрприз

Из книги Счастливая девочка растет автора Шнирман Нина Георгиевна

Сюрприз Родители уезжают в санаторий — врач сказал Мамочке, что непонятно, «как она ноги таскает», — по-моему, ужасная глупость, потому что она очень красиво ходит. А про Папу он сказал, что семнадцать лет без отпуска — это хуже, чем безобразие! Я не понимаю, что может быть


Приятный сюрприз

Из книги Унесенные за горизонт автора Кузнецова Раиса Харитоновна

Приятный сюрприз Лето подходило к концу, а я все еще не получила извещения о переводе в РИИН. И решила действовать сама. Декан принял меня и внимательно выслушал. Я воодушевленно наплела про ошибку с призванием, про любовь к литературе и слабые нервы, отчего юрист из меня ?


Сюрприз для Запада

Из книги СССР. Зловещие тайны великой эпохи автора Непомнящий Николай Николаевич

Сюрприз для Запада Но, как показывают ныне открытые документы, в конце лета 1955 года в самый разгар развертывания сил НАТО у черноморских рубежей Советского Союза (видимо, совершенно неожиданно для Запада) на его только что созданном Новоземельском, Семипалатинском и


Неприятный сюрприз

Из книги Эти четыре года. Из записок военного корреспондента. Т. I. автора Полевой Борис

Неприятный сюрприз Очень хочется попасть поскорее на место боев, но даже на вездеходе не доедешь. Движение возобновилось только на фронтовой магистрали, а сверни чуть в сторону — завяз и жди, пока какой-нибудь сердобольный трактор или танк возьмет тебя на буксир.Решил


СЮРПРИЗ ДОЛІ

Из книги Що з тебе виросте, Фрітьофе? Людина, яку покликало море автора Центкевич Аліна


9. Сюрприз

Из книги Коко Шанель автора Надеждин Николай Яковлевич

9. Сюрприз Они подъехали к Руайо глубокой ночью. По дороге Габриель уснула. И Этьен, остановив автомобиль у крыльца дома, бережно взял девушку на руки и отнёс в дом. Он уложил её на кровать в спальне для гостей. Осторожно снял с ног туфельки. Накрыл Габриэль пледом. Потом


88. Бродвейский сюрприз

Из книги автора

88. Бродвейский сюрприз В конце жизни Коко купалась в лучах славы. Её не просто любили, её обожали. Модный журнал со статьёй о Коко раскупался, как популярный роман о любви. Каждое платье от Дома моды Коко Шанель становилось событием. Самые известные женщины мира терпеливо