АНГЛИЯ, НОВЫЕ ДРУЗЬЯ, ТАГОР

АНГЛИЯ, НОВЫЕ ДРУЗЬЯ, ТАГОР

Книга стихов Николая Рериха, написанная большей частью в Финляндии, к лету 1919 года была почти готова. Возникла срочная необходимость перепечатать рукопись на машинке, для последующего издания. Найти в Лондоне машинистку, владеющую русским языком, оказалось не так-то просто. Рериху посоветовали обратиться в издательство на Флит-стрит, там работал русский эмигрант Владимир Шибаев, который с радостью откликнулся на просьбу художника. Николай Константинович пригласил Владимира Шибаева на свою выставку, открывавшуюся в мае 1920 года в Goupil Gallery. Уже тогда вокруг имени Рериха образовывалось множество домыслов и слухов. Позже Рерих вспоминал об открытии этой выставки:

«Еще в 1920 году во время моей выставки у Гупиля в Лондоне заявился некий чиновник из Министерства иностранных дел и смутил бедного директора галереи. Сказал, что картины вовсе не мои, что Рерих убит в Сибири и сам чиновник присутствовал на панихиде. Пришлось повидать его и уверить в моей самоличности». Причем чиновник авторитетно уверял, что вот этот Рерих на самом деле — самозванец, ибо настоящий Рерих в 1918 году похоронен, и он лично присутствовал на его похоронах.

Известный русский поэт Николай Асеев, поверив в смерть Н. К. Рериха, даже написал по этому случаю стихотворение, датированное 14 октября 1918 года, и прочитал его на вечере, посвященном памяти Рериха:

Тому, кто шел на безымянный берег,

В могилу клали меч, копье и лук.

Кто ж на шиты тебя поднимет, Рерих,

Последний, может, рюриковский внук?

Вели коня в седле за павшим князем,

И посреди вонзенных в землю стрел

Гроб на костер слагали, а не наземь,

Чтоб он при всех в живом огне сгорел.

А ты, плененный древней русской сказкой,

Влюбленный в память сумрачных времен, —

Твой конь увяз среди трясины вязкой

Во тьме, в лесу до шелковых стремян…

Но верим мы: пройдут года, и ты, чей

Упорный взор испепелял века,

Восславишь старый, пламенный обычай —

Ладью времен вернет твоя рука.

Не нашим поколеньем, быть может,

Грядущим — исполнен будет он:

Зажгут костер, тебя на шит возложат

И понесут весной на горный склон.

Промчатся снова кругом лета, зимы…

О юноши, взгляните же назад:

Князь на костре горит неугасимо,

И пламя, пламя плещется в глаза!

Николай Константинович Рерих с юмором отнесся к столь странному известию, сказав, что теперь долго проживет.

После переезда в Лондон, Николай Константинович устроил своего сына Юрия в Высшую школу восточных языков при Лондонском университете, на индоиранское отделение. Именно там Юрий познакомился с индусом, в будущем известным индийским лингвистом — Сунити Кумар Чаттерджи, лично знавшим Рабиндраната Тагора. Кумар часто бывал в доме, который снимали Рерихи в Лондоне, не далеко от Гайд-парка на Квинс Гейт Террас (Queens Gate Terrace), 25, здесь он нашел уважение и понимание Николая Константиновича.

В Лондон, вместе со старшим сыном, 5 июня 1920 года приехал Рабиндранат Тагор, и уже через 12 дней Рерихи оказались среди приглашенных в доме известного индийского поэта.

Ратхиндранат Тагор, старший сын поэта, вспоминал первую встречу Николая Константиновича с отцом, состоявшуюся 17 июня 1920 года:

«…после обеда Сунити Чаттерджи привел Николая Рериха, русского художника, и его двух сыновей; Рерих показал нам альбом репродукций своих картин. Картины действительно замечательны. В западном искусстве нет ничего подобного. На отца они произвели очень большое впечатление… Вся семья собирается в Индию в сентябре. Их искренняя простота и естественные манеры очаровывают, они так свежи, так отличаются от чопорности англичан. Мы хотели бы узнать их поближе…»[213]

После этой встречи 24 июня Рерих написал первое письмо Рабиндранату Тагору: «Дорогой мастер! Пусть мои слова напомнят вам о России…» Николай Константинович пригласил Тагора приехать и посмотреть картины в мастерской, ведь живая картина — это не типографская репродукция. Тагор принял приглашение художника и вскоре вместе со своими друзьями посетил мастерскую.

Друг Тагора, сопровождавший его во время путешествия по Европе, Кедарнат Дас Гупта так вспоминал встречу Рабиндраната Тагора с Н. К. Рерихом в Лондоне: «Это случилось 14 лет тому назад в Лондоне. В это время я находился в доме Рабиндраната Тагора, и он сказал мне: „Сегодня я доставлю вам большое удовольствие“. Я последовал за ним, и мы поехали в Саут Кенсингтон, в дом, наполненный прекрасными картинами. И там мы встретили Николая Рериха и мадам Рерих. Когда мадам Рерих показывала нам картины, я думал о нашем прекрасном идеале Востока: Пракрити и Пуруша, человек, явленный через женщину. Это посещение навсегда осталось в моей памяти».

Специально к приезду Рабиндраната Тагора в мастерской на самом видном месте были поставлены картины, навеянные индийскими сюжетами. Некоторые из этих картин были еще не закончены, но Николай Константинович посчитал, что главное не завершенность произведения, а тема, которая была видна уже в эскизах. В это самое время Рерих работал над индийской серией — «Сны Востока». Кедарнат Дас Гупта вспоминал, что все помещение было увешано картинами и повсюду лежали многочисленные эскизы.

Во время этой встречи Рабиндраната Тагора изумило название поместья Рерихов — Извара, очень похожее на имя индийской богини Ишвар.

После знакомства с Н. К. Рерихом Р. Тагор проникся большой симпатией к русскому художнику и, почувствовав некую близость души, 24 июля написал письмо, в котором выразил свой восторг от творчества Николая Константиновича:

«24 июля 1920 г. Кенсингтон Пелис Меншионз (Лондон)

Дорогой друг!

Ваши картины, которые я видел у Вас в мастерской в Лондоне, и репродукции некоторых Ваших картин, появившиеся в журналах по искусству, глубоко захватили меня. Они заставили меня осознать то, что является, конечно, очевидным, но все же должно быть снова и снова открываемо нами в самих себе: что Истина беспредельна. Когда я пытался найти слова, чтобы описать самому себе идеи, заключенные в Ваших картинах, я не смог сделать этого. И не смог я потому, что язык слов может выразить лишь одну грань Истины, а язык картины находит в Истине свою область, не доступную словесному выражению. Каждый вид искусства достигает своего совершенства лишь тогда, когда оно открывает в нашей душе те особые врата, ключ от которых находится в его исключительном владении. Когда картина является поистине великой, мы не должны иметь возможности высказать, в чем это величие, но все же мы должны видеть и знать его. То же самое относится и к музыке. Когда одно искусство может быть полностью выражено другим — это не настоящее искусство. Ваши картины ясны и все же невыразимы словами. Ваше искусство ограждает свою независимость, потому что оно великое искусство. Искренне Ваш Рабиндранат Тагор»[214].

Не пройдет и года, как два великих деятеля искусства снова встретятся, но теперь в Соединенных Штатах Америки, где Тагора будут называть индийским шпионом, а Рериха — русским эмигрантом, агентом Москвы. А многим позже, уже в Индии, Святослав Рерих в 1945 году женится на племяннице Рабиндраната Тагора, известной актрисе — Девике Рани.

Николай Константинович приехал в Лондон по приглашению Дягилева, чтобы восстановить уже изрядно потрепавшиеся декорации к опере Бородина «Князь Игорь» (Половецкий стан). Предполагалось, что в лондонском театре Ковент-Гарден будет поставлена целая серия русских спектаклей в рамках дягилевских «Русских сезонов». Финансовой частью проекта занялся продюсер Томас Бичем. Декорации были в плачевном состоянии, и Николай Рерих предложил С. П. Дягилеву:

— Пожалуй, вместо реставрации, не сделать ли нам новую…

А когда Н. К. Рерих увидел обтрепанные и разорванные декорации, он начал настаивать на изготовлении новых. Но английские антрепренеры обращали внимание на плохое состояние декораций только в последнюю очередь.

В Ковент-Гардене, «в Лондоне в 1919 году я видел „Половецкий стан“ в таком потертом виде, что с трудом мог узнать первоначальный колорит, — вспоминал Рерих. — На небе зияла огромная заплата. Когда же я спросил, что такое случилось, мне спокойно ответили: „В Мадриде прорвали, там сцена была меньше“»[215].

Правда, в связи с недостатком средств не все декорации в дальнейшем были заменены на новые.

Новые постановки под эгидой частного лондонского театра Ковент-Гарден должны были принести Николаю Константиновичу немалые деньги. Уже в июле 1919 года Н. К. Рерих работал над декорациями к операм Римского-Корсакова «Сказка о царе Салтане» и «Снегурочка». Н. К. Рерих 16 августа 1919 года композитору И. Ф. Стравинскому писал:

«Уже месяц как я в Лондоне. Ставлю „Царя Салтана“ и „Китеж“ для Бичема (Covent Garden)»[216].

Постановки Дягилева были рассчитаны на вкус английской публики, для которой театр был простым развлечением. Это возмущало Николая Константиновича, но свое недовольство он по большей части выражал в письмах своим друзьям и знакомым и не особенно распространялся об этом в разговорах с самим Сергеем Дягилевым.

27 октября 1919 года Н. К. Рерих писал княгине М. К. Тенишевой:

«А если бы Вы видели последние постановки Дягилева — это уже не пропаганда, а уже началась профанация. Уже не балет, а цирк с канканом. Печально… в нашей здешней театральной жизни я никогда не видел такой беспорядок, как в частной опере Covent Garden. Это что-то неожиданное и часто недобросовестное. Как хочется, чтобы этого не было»[217].

Через две недели его возмущение только усилилось. 7 ноября 1919 года Н. К. Рерих писал М. К. Тенишевой в Париж: «Но что это за опера! — наша Калуга или Царево-Коктайск, и притом величайшее самомнение. Все мы — и Коутс, и Комиссаржевский — опечалены театром, а публика ничего себе, и пишут, что успех большой. Настолько они не знают Россию, что все, что для нас из рук вон плохо, а им хорошо»[218].

Однако успех театральных постановок, организованных Дягилевым, говорил о том, что им были угаданы запросы публики. Начались европейские гастроли «Русских сезонов», о которых Николай Константинович вспоминал:

«Уже в Лондон в 1920 году Дягилев прислал мне телеграмму-привет о пятисотенном представлении „Половецкого стана“».

В 1921 году, когда Н. К. Рерих вместе со своей семьей был уже в Нью-Йорке, художник Игорь Грабарь писал своей жене из Риги:

«А вот тебе более интересные новости, которые я почерпнул из английских журналов. Рерих перебрался из Швеции в Лондон, написал чертову гибель вещей, сделал там выставку, имеет сногсшибательный успех, и картины у него берут нарасхват. Он целое состояние нажил… Я видел ряд его новых вещей, воспроизведенных в красках в английских журналах художественных, которые теперь выходят сплошь в трехцветках только. Вещи недурные, мало отличающиеся от прежних.

Там же, в Лондоне, сейчас и так называемый Саша Яковлев. перебравшийся туда из Китая, откуда привез множество замечательных рисунков и картин. Его точный и острый рисунок и вся техника как нельзя более подходит именно к китайским [лицам] и одеждам. Это он неглупо придумал. Тоже имеет большой успех»[219].

В Риге Игорь Грабарь перелистывал подшивку английского журнала «The Studio» за 1920 год, где в апрельском номере была помещена большая статья Н. А. Жаринцова «Russian painter: N. К. Roerich», рассказывающая о колоссальном успехе выставки Николая Константиновича в Англии.

Н. К. Рерих не был оторван от художественной жизни Лондона и, конечно, присутствовал на выставке Александра Евгеньевича Яковлева, тем более что Восток всегда притягивал к себе всю семью Рерихов.

«Помню выставку Яковлева в Лондоне в 1920 году, — писал Н. К. Рерих в „Листах дневника“, — большие выставочные залы были наполнены поразительными картинами из Китая. Какая в них была тонкость и убедительность, и в то же время не было никакого подражания, но повсюду отразилась самобытность»[220].

Именно в это время начинается сближение Н. К. Рериха с Теософским обществом, организованным Еленой Петровной Блаватской. К теософам Рерихов привел Владимир Анатольевич Шибаев, он ввел их в круг своих друзей, увлекавшихся Востоком и мистикой. Хотя и без Шибаева Рерихи устраивали в Англии медиумические сеансы, на которых присутствовали Шкляверы, И. В. Гессен и многие другие русские эмигранты. Но все же помощь В. А. Шибаева была им необходима. Ему поручили показать медиумические автоматические рисунки Николая Константиновича Вадье — одному из лидеров Теософского движения. 6 июля 1920 года Николай Константинович и Елена Ивановна получили официальные удостоверения о членстве в Теософском обществе, зарегистрированные в Лондоне и подписанные Анни Безант, президентом «Общества», и Г. Бейли Увером — генеральным секретарем английского отделения Теософского общества.

Вместе с удостоверениями Рерихам было передано письмо от Г. Бейли Увера, в котором говорилось:

«Дорогой друг, позвольте мне, от имени Ваших собратьев, сердечно приветствовать Ваше вступление в Теософское общество.

Я прилагаю к письму Ваш диплом и копию Обращения, иногда даваемого госпожой Безант вновь принятым членам.

На основании личного опыта собратьев, я чувствую уверенность в том, что членство в нашем „Обществе“ даст Вам постоянно растущую возможность расширять и углублять те аспекты Братства людей, которые наиболее Вам близки.

Каждый член нашего „Общества“ выбирает свой собственный путь для передачи миру великой истины Братства. И потребность в этой вести столь же велика в области мысли, как и в мире конкретного действия; как в быту, так и в общественной жизни. Сила ее велика равно в молчаливом примере и в активном приложении. При любых обстоятельствах для Вас всегда есть возможность стать, в подлинном смысле слова, „активным“ членом нашего движения, и я рад, что внешним актом вступления в членство Вы укрепили свое положение в мире тех, с кем Вы уже были, без сомнения, давно связаны иными путями.

Я всегда рад знакомству с новыми членами, желающими приехать и встретиться со мной и способными в удобное время посетить для этой цели Штаб-квартиру…»[221]

Н. К. Рерих вместе с семьей собирался отправиться в Индию еще в начале июня 1920 года, но оформить все необходимые документы в срок не успевал.

Въездные визы в Индию Рерихи получили только 28 июня 1920 года. Визу в Индию получил и В. А. Шибаев. Все были готовы к отъезду в длительное путешествие. Рерихи даже купили билеты на пароход до Бомбея, но тут их подвел антрепренер Томас Бичем. Его объявили банкротом и уже оформленные спектакли для Ковент-Гарден не принесли никакого дохода, а ехать в страну своей мечты совсем без денег Рерихи не могли.

Дягилев с труппой вернулся из Лондона в Париж для продолжения «Русских сезонов». Там он собирался поставить в новом варианте «Весну священную» Стравинского-Рериха. Николай Константинович еще 23 августа 1919 года, по просьбе Дягилева, писал Стравинскому:

«Не думаешь ли, что к летнему сезону хорошо возобновить в новой постановке Мясина нашу „Весну“, здесь она произвела бы впечатление. Как полагаешь? Сейчас здесь интерес к русскому велик»[222].

Стравинский согласился на возобновление постановки балета «Весны священной», и у Н. К. Рериха родились новые идеи по оформлению спектакля, а 21 ноября 1919 года Николай Константинович уже сообщил Стравинскому: «Сейчас буду сочинять новые варианты декораций к „Весне“»[223].

Конечно, скандально известный спектакль мог быть поставлен на английской сцене, но чтобы он имел успех в Париже, об этом никто и не мечтал, разве что только сам Дягилев, считавший, что всеобщее признание «Весны священной» в постановке Мясина сведет на нет популярность предавшего его танцора Нижинского. Женитьба Нижинского стала для Дягилева сильным ударом, и каждый раз, когда это было возможно, Дягилев дискредитировал своего бывшего любовника, прославляя нового постановщика Мясина. Скандальный провал премьеры «Весны священной» в постановке Нижинского, только подогревал желание Дягилева превратить этот балет в один из самых известных в Европе.

Балерина Ромола, жена Нижинского и соперница Дягилева, так описывала скандальную премьеру «Весны священной»: «29 мая 1913 года в театре на Елисейских Полях впервые исполнялась „Весна священная“… Я волновалась, какой будет реакция светской аудитории. Я знала музыку „Весны“ и видела фрагменты танцев из-за кулис на последней репетиции… Ни один из нас не ожидал того, что произошло. Уже первые такты увертюры прозвучали под неодобрительное гудение зала, и скоро зрители начали вести себя не как добропорядочные парижане, а как непослушные, плохо воспитанные дети»[224].

Один из театральных критиков, присутствовавший на премьере, Карл ван Вехтен, рассказывал об этом памятном вечере более подробно: «Часть зрителей возмутилась богохульной, как они считали, попыткой разрушить музыку как искусство и, охваченная гневом, начала свистеть. Оркестра почти не было слышно. Молодой человек, сидящий за мной в ложе, встал, чтобы лучше видеть, и в сильном волнении принялся колотить по моей макушке кулаками. Я же был настолько захвачен происходящим, что некоторое время не чувствовал ударов»[225].

«Да, действительно творилось что-то неописуемое, — подтверждала рассказ Карла ван Вахтена Ромола Нижинская. — Люди свистели, оскорбляли актеров и композитора, кричали, смеялись. Монтё бросал отчаянные взгляды на Дягилева, который делал знаки продолжать играть. Споры зрителей не ограничились словесной перепалкой и в конце концов перешли в рукопашную. Богато разодетая дама, сидевшая в ложе бенуара, встала и дала пощечину молодому человеку, свистевшему рядом. Ее эскорт поднялся, мужчины обменялись визитными карточками, и на следующий день произошла дуэль. Другая светская дама плюнула в лицо одному из протестующих зрителей. Принцесса де Пуртале покинула ложу со словами:

Мне шестьдесят лет, но из меня впервые осмелились сделать дуру.

В этот момент разъяренный Дягилев крикнул из своей ложи:

Прошу вас, господа, позвольте закончить спектакль.

На мгновенье воцарилась тишина, но только на мгновенье. Потом шум возобновился с новой силой. Я бросилась за кулисы — там было не лучше, чем в зрительном зале. Танцовщики стояли, чуть не плача, их била нервная дрожь, никто и не думал уходить в гримерные. Собралась толпа, и Василию пришлось пробивать дорогу для Нижинского. Он шел в репетиционном костюме, с лицом белым, как его крепдешиновая рубашка. Обоими кулаками он яростно отбивал ритм, крича:

— Раз, два, три.

Музыку нельзя было расслышать даже на сцене, и единственное, что управляло танцорами, это дирижирование Нижинского из-за кулис. Его лицо подергивалось от волнения. Мне было его так жаль, ведь я знала — этот балет — великое создание. Единственный спокойный момент наступил, когда пришло время танца Избранницы. Исполненный такой неописуемой силы и красоты, он обезоружил даже неукротимую аудиторию. Эту партию, требующую от балерины неимоверных усилий, превосходно станцевала Мария Пильц… В конце представления все были без сил. И снова Василий не смог удержать баррикаду, и гримерная Нижинского была взята штурмом Дягилевым с друзьями и балетоманами, принявшимися горячо обсуждать спектакль и реакцию публики. Теперь, когда все было позади, Вацлав воспринимал происшедшее спокойнее и, поскольку никто пока не нуждался в его энергии и поддержке, расслабился. Взбешенный Стравинский рвал и метал. Но все сошлись на том, что их совместное творение великолепно и когда-нибудь оно будет принято и понято. Все так перенервничали и переволновались, что не могли идти ужинать. Кто-то предложил поехать к озеру, и Сергей Дягилев, Вацлав Нижинский, Игорь Стравинский и Жан Кокто отправились в Булонский лес и только под утро вернулись домой»[226].

Известный французский писатель, друг Дягилева и Нижинского, Жан Кокто вспоминал этот скандал несколько по-иному. Он писал, что «публика сыграла роль, которая ей была отведена. Она смеялась, хлопала, шипела, кричала голосами животных… Разгул переродился в настоящий бой. Стоя в своей ложе, со съехавшей набок диадемой, старая княгиня де Пуртале размахивала веером и кричала:

— Впервые за 60 лет кто-то отважился одурачить меня!

Благородная леди была искренна: она действительно была убеждена, что все происходящее — мистификация».

Через несколько дней после премьеры Стравинский давал интервью в июньский номер парижского журнала «Жиль Блаз», он всячески защищал себя и балетмейстера. О декорациях и костюмах Н. К. Рериха в этой суматохе даже не вспоминали.

«Стравинский раздражен, — писал журнал „Жиль Блаз“. — Публика, посетившая спектакль, реагировала на его новое сочинение „Весну священную“ нестройными выкриками и смехом, в которых терялись жидкие аплодисменты. Но нужно отдать композитору должное — он не кажется расстроенным и не крушит своих завистников. Мы почувствовали это, когда интервьюировали его вчера:

— Что моя музыка не может быть признана сразу, я полностью осознаю. Но отсутствие доброжелательности со стороны публики ничем неоправданно. Мне кажется, что следовало бы повременить с выражением своей разочарованности хотя бы до конца представления. Это было бы и вежливо и честно. Я предложил нечто новое и думаю, что те, кто когда-то аплодировал „Петрушке“ и „Жар-птице“, несколько обескуражены. Но я рассчитывал и на понимание. Я действовал честно; предыдущие сочинения были гарантией моей искренности и могли бы стать доказательством того, что я не имел намерений эпатировать слушателей. Во время премьеры, когда смятение публики достигло такого размаха, что танцоры не могли расслышать музыку, мы, Стравинский, Нижинский, Добужинский и Рерих, были встревожены не столько тем, что наше самолюбие ущемлено, сколько назревавшей опасностью прервать спектакль. И это награда за 130 репетиций и целый год работы. Нижинского критиковали за его хореографию; кто-то сказал, что она не соотносится с музыкой.

Они ошибаются. Нижинский — превосходный художник. Он способен совершить подлинную революцию в искусстве балета. Он не только восхитительный танцор, но и новатор. Его вклад в создание „Весны священной“ очень значителен. Однако я уверен, что когда-то, хотелось бы думать скоро, мою музыку поймут полностью. Неожиданная новизна балета привела Париж в замешательство, но Парижу и известно, как вернуть себе самообладание и забыть свой „черный юмор“. Париж, который восхищается Нижинским-танцором, совершенно не понял его как хореографа. Это прискорбно, но факт…»[227]

Скандал был настолько громким, что даже через пятьдесят лет балерина Мари Рамбер, помогавшая Нижинскому в постановке и танцевавшая в этом балете, вспоминала:

«На премьере Нижинский стоял на высоком стуле в кулисе. Видимый для нас, он пытался помочь нам попасть в такт. Кто-то с галерки закричал:

— „Un docteur! [Доктора!]“

Ему ответил другой голос:

— „Un dentiste! [Зубного врача!]“

Затем еще один:

— „Deux dentists! [Двух зубных врачей!]“

Это было ужасно. Нам было велено продолжать спектакль, но это было отвратительно. Однако мы дошли до конца. Нижинский спрыгнул со стула. Занавес был уже опущен, и он сказал: „Дура публика!“»

Боялся ли повторения такого же скандала Николай Константинович? Несомненно. Правда, декорации для спектакля изготовили заново, некоторые костюмы переделали в мастерских К. Шанель, не говоря уже о новой сценографии Мясина, где было больше танцевальности, нежели в постановке Нижинского. Однако идея балета оставалась прежней, какой ее описывал Н. К. Рерих еще до первой премьеры 1913 года в письме Сергею Дягилеву:

«В балете „Sacre du Printemps“, задуманном нами со Стравинским, я хотел дать картины радости Земли и торжества Неба в славянском понимании. Я не буду перечислять программу номеров балета — в картинах программа не важна. Укажу лишь, что первая картина „Поцелуй Земли“ переносит нас к подножию священного холма, на зеленые поляны, куда собираются славянские роды на весенние игры. Тут и старушка колдунья, которая гадает, тут игры в умыкание жен, в города, в хороводы. Наконец наступает самый важный момент: из деревни приводят старейшего мудрейшего, чтобы он дал расцветшей земле священный поцелуй. Прекрасно стилизовал мистический ужас толпы талантливый Нижинский во время этого таинства.

После яркой радости земной во второй картине мы переносимся к мистерии небесной. Девушки ведут на священном холме среди заклятых камней тайные игры и избирают жертву, которую величают. Сейчас будет она плясать последнюю пляску, а свидетелями этой пляски будут старейшины, которые набросят на себя медвежьи шкуры в знак того, что медведь считается человеческим праотцем. Старейшины передадут жертву богу солнца Яриле. Я люблю древность, высокую в ее радости и глубокую в ее помыслах.

Не знаю, как отнесется Париж к этим картинам, до сих пор у меня о моих работах в Париже связаны прекрасные воспоминания. „Половецкий стан“ („Игорь“), шатер Грозного в „Псковитянке“, а также мои работы на выставке были оценены в Париже».

14 декабря 1920 года, в том же театре на Елисейских Полях, спектакль не был освистан. Публика благосклонно приняла новый вариант декораций, костюмов и балет в постановке Л. Ф. Мясина.

Николай Константинович с семьей в это время был уже в Америке, где вовсю шла подготовка к грандиозному выставочному турне его художественных произведений по всем крупным городам США.

Когда «Русские сезоны» в Лондоне в связи с банкротством Томаса Бичема неожиданно лишились финансовой поддержки — Рерихи оказались почти на мели. Небольшую надежду давала возможность продажи картин. Тогда, в 1920 году, был создан даже специальный попечительский Комитет выставки, в который вошли многие известные люди Англии.

На банкете, данном комитетом по случаю открытия выставки Н. К. Рериха в Лондоне, писатель-фантаст Герберт Уэллс, поднимая свой бокал, произнес речь, которую Николай Константинович несколько раз потом вспоминал в «Листах дневника»:

— Этот простой предмет, который никем из нас не рассматривается как нечто редкое, может, в известных обстоятельствах, стать редким сокровищем. Всегда возможно, что благодаря саморазрушительной ненависти цивилизация может быть стерта, и тогда человечеству заново придется начинать его культурные накопления в самых трудных условиях варварства…

Н. К. Рерих в комитет выставки хотел включить даже Уинстона Черчилля, но друзья отсоветовали, сказав, что если включить Черчилля — то ни один порядочный человек не останется в нем. Выставка получилась помпезной, но картин было продано мало.

Из-за газетной шумихи в Лондоне семью Рерихов обхаживали большевики, предлагая Николаю Константиновичу стать главой художественного образования в России. Вокруг них суетились иезуиты. Одна русская дама, которая перешла в католичество, выступала в качестве «засланного агента». Ей было велено самой не участвовать на спиритических сеансах в доме Рерихов, но все у них узнавать и потом передавать иезуитам. Товарищи эмигранты одновременно и завидовали и пытались присоседиться к удачливому соотечественнику, а некоторые без зазрения совести пользовались трудным финансовым положением Рерихов. Среди таких был и Скидельский, он предложил купить у Рериха две картины за тысячу триста долларов, при этом, продержав долго в приемной, заставил подписывать большое количество бумаг, удостоверяющих полный отказ художника от своих прав на картины, и Николай Константинович вынужден был согласиться.

Поэтому весьма кстати пришлось приглашение в США, где при поддержке члена Теософского общества Роберта Харше должна была быть организована серия выставок Н. К. Рериха по Америке.

Можно было принять и другое предложение, поступившее от друзей из Парижа. Товарищ по «Миру искусства» и «Союзу русских художников», театральный художник, живописец и график Сергей Юрьевич Судейкин 19 июля 1920 года писал Рериху:

«Здравствуйте, дорогой друг, Николай Константинович! Здесь мы живем дружно, и есть проекты воскресить выставку „Мир искусства“. Григорьев в Берлине, здесь — Яковлев, Сорин, Реми, Гончарова, Ларионов; Стелецкий в Каннах. Только не хватает нашего председателя, который предпочитает холодный Альбион Парижу, городу вечной живописи. С каким восторгом говорил о Вас недавно Ф. Журден, председатель Осеннего салона, вспоминая „Половецкие пляски“ и „Священную весну“. Я думаю, Николай Константинович, что если Вы тронули глаза и сердца рыбоподобных „бритов“, то здесь Ваше имя имело бы более горячих поклонников и друзей. Приходите и правьте нами. Судейкин».

Были и другие приглашения, но самым заманчивым оказалось предложение американцев. Сдав купленные заранее билеты на пароход до Бомбея и получив аванс, Николай Константинович Рерих с женой и двумя сыновьями 2 октября 1920 года отплыл на корабле в далекую Америку навстречу своей всемирной известности.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

НОВЫЕ ДРУЗЬЯ

Из книги Максвелл автора Карцев Владимир Петрович

НОВЫЕ ДРУЗЬЯ И первый среди них — это профессор Джеймс Форбс, искренне привязавшийся к Джеймсу и видящий в нем надежду шотландской науки. Форбс делился с Джеймсом своими научными идеями. Основным увлечением Форбса были ледники. Его книгу «Путешествие через Савойские


IV, 40. Новые друзья

Из книги Мои воспоминания (в пяти книгах, с илл.) [очень плохое качество] автора Бенуа Александр Николаевич


Новые друзья

Из книги Руси волшебная палитра автора Доронин Анатолий Иванович

Новые друзья Летом тяжело заболел Алексей Алексеевич. На семейном совете решили, что Косте нужно быть рядом с отцом, а учебу он может продолжить в Казани.Поступив в Казанское художественное училище, Константин окунулся в мир свободного творчества. Диапазон его увлечений,


ГЛАВА 5. НОВЫЕ ДРУЗЬЯ

Из книги Воспоминания автора Цветаева Анастасия Ивановна

ГЛАВА 5. НОВЫЕ ДРУЗЬЯ Он стал чаще бывать у нас. В ту пору Льву Львовичу, должно быть, из всех домов Москвы, где он бывал (у половины Москвы!), больше всего хотелось к нам. Взмах трости, ее ожесточенный стук о тротуар, он летел, как на крыльях, в чем-то немыслимо-меховом на голове


НОВЫЕ ДРУЗЬЯ

Из книги В поисках молодости автора Венцлова Антанас Томасович

НОВЫЕ ДРУЗЬЯ В то время в Каунасе появился писатель, который вскоре подружился со всеми, кто имел что-нибудь общее с прессой. Мы слышали, что этот чернявый, темноглазый тридцатилетний человек только что вышел из тюрьмы, где провел десять лет, хоть и приговорили его к


Глава вторая Новые друзья

Из книги Жорж Санд автора Моруа Андрэ

Глава вторая Новые друзья Слой друзей обновляется так же медленно, но неизбежно, как пласты перегноя. Один умирает, второй ускользает из нашего мира, третий проникает в него, приводя с собой новую смену. По приезде в Париж беррийцы — Реньо и Флёри — по-прежнему не отходили


Глава V НОВЫЕ ДРУЗЬЯ

Из книги Демьян Бедный автора Бразуль Ирина Дмитриевна

Глава V НОВЫЕ ДРУЗЬЯ Между тем дела Придворова в Университете шли неважно. Далеко не все, что там преподавалось, теперь интересовало его. Находясь под сенью Петербургского императорского уже седьмой год, он подолгу и носа не казал на лекции. Счастьем было, что в ту пору


НОВЫЕ ДРУЗЬЯ И СОЮЗНИКИ РОССИИ

Из книги КГБ шутит... Афоризмы от начальника советской разведки автора Шебаршин Леонид Владимирович

НОВЫЕ ДРУЗЬЯ И СОЮЗНИКИ РОССИИ В июле 1990 года была четко определена цена величия Советского Союза. Канцлер ФРГ Коль предложил за него 5 млрд. марок.Нас подвела психология «осажденной крепости». Мы ждали нападения извне.Запад превращает Советский Союз из мирового


Новые друзья

Из книги От Мадрида до Халхин-Гола автора Смирнов Борис Александрович

Новые друзья Нас поселили в Бельяс Артэс. Это одно из красивейших зданий Мадрида. До войны в нем размещался музей. Здание огромное и безлюдное. Идешь по коридорам — ни души. Пустынно. Глухо. Когда в вестибюле с шумом закрывается тяжелая дубовая дверь, слышишь это на третьем


Глава 7 НОВЫЕ ДРУЗЬЯ И НОВЫЕ ИСТОРИИ

Из книги Лавкрафт автора Елисеев Глеб Анатольевич

Глава 7 НОВЫЕ ДРУЗЬЯ И НОВЫЕ ИСТОРИИ Лавкрафт не знал (да и не мог знать), что вскоре после смерти матери в его жизнь войдет главная и, судя по всему, единственная любовь. Он старался жить как и прежде, не давая горю окончательно его сломать, забивая кошмары реальности


Новые друзья

Из книги Татьяна Самойлова автора Ярошевская Анна

Новые друзья Единственный лучший друг актрисы Эдуард Айгунян так охарактеризовал ее брата Алексея Самойлова так: «Брат Татьяны Евгеньевны — очень сложный человек. Он отвечает за сестру более десяти лет и имеет официальный статус единственного родственника, который


Новые друзья

Из книги Листы дневника. В трех томах. Том 3 автора Рерих Николай Константинович


НОВЫЕ ДРУЗЬЯ

Из книги Константин Васильев автора Доронин Анатолий Иванович

НОВЫЕ ДРУЗЬЯ Летом тяжело заболел Алексей Алексеевич. На семейном совете решили, что Косте нужно быть рядом с отцом, а учебу он может продолжить в Казани.Поступив в Казанское художественное училище, Константин окунулся в мир свободного творчества. Диапазон его увлечений,


3. НОВЫЕ ДРУЗЬЯ

Из книги Служу Родине. Рассказы летчика автора Кожедуб Иван Никитович

3. НОВЫЕ ДРУЗЬЯ Часть, куда я был направлен, находилась на аэродроме, расположенном у Вислы. Фронт — в двадцати километрах.Приземляюсь. Смотрю на часы — 9.00. А на аэродроме полно лётчиков. Все машины на местах. «Затишье», думаю я.В каждой части свои традиции, свой уклад, как в


Старшая школа и новые друзья, HP

Из книги Стив Джобс. Тот, кто думал иначе автора Секачева К. Д.

Старшая школа и новые друзья, HP В девятом классе Стив перешел в школу Хоумстед, которая располагалась в двенадцати кварталах от дома – но он не любил ездить на автобусе и предпочитал пешие прогулки до школы и обратно, хоть путь был и не близкий.Там он познакомился