Эрих Голлербах "ОН БЫЛ БОЛЕЕ ЗНАМЕНИТ, ЧЕМ ИЗВЕСТЕН"

Эрих Голлербах

"ОН БЫЛ БОЛЕЕ ЗНАМЕНИТ, ЧЕМ ИЗВЕСТЕН"

Мне хотелось бы когда-нибудь написать целую книгу о Волошине, я назвал бы ее "Pontifex maximus"[297] - потому что основным в образе Волошина было нечто жреческое, нечто античное. У меня есть материал для такой книги -записи 1924 года (Волошин в Ленинграде и Детском Селе), 1925 (мое пребывание в Коктебеле), 1927 (приезд Волошина в Ленинград, выставка его акварелей) и 1932 (смерть Волошина, мой доклад о нем в Цехе художников). ...

Впервые я увидел Волошина весной 1924 г. на площади Островского, около Публичной библиотеки. Он шел под руку с женой по направлению к Невскому, по-видимому, только что побывав у Е. С. Кругликовой, живущей против Александрийского театра. Я узнал его по фотографиям и по рисунку Головина. Надо ли говорить, как необычайна была его фигура на фоне Петербурга? В ней не было, прежде всего, ничего "петербургского": ни в поступи, чуть грузной, но твердой и решительной, ни в многоволосье низкопосаженной, короткошеей головы, ни в костюме (короткие штаны и чулки). На ходу я не успел вглядеться в его глаза, в очертания рта и запомнил, главным образом, своеобразный склад фигуры - очень дородной, плечистой, животастой, с короткими руками и ногами; голову - с пепельной шапкой кудрей, с округлой рыжевато-седой бородой, торчащей почти горизонтально над мощной, широкой грудью. Волошина не раз сравнивали то с Зевсом-олимпийцем, то с русским кучером-лихачом, то с протопопом; сравнивали с Гераклом и со львом. Все это, в общем, верно, но в частности - не точно. Этот "Геракл" не мог бы разорвать пасть льву, потому что лев был в нем самом (tat twam asi[298]). Этот кучер не сел бы на облучок тройки, потому что помнил триумфальное величие античных колесниц. Он не принял бы сан иерея, потому что знавал когда-то глубокие тайны элевсинских мистерий.

Казалось бы, из этой фигуры легко сделать гротеск - так много в ней отступления от "нормы",- но неизвестно, кого же, собственно, пародировать московского купчика или евангельского апостола? К тому же чувство достоинства, спокойствие, сановитость, которыми дышала эта фигура, отбивали охоту к шаржу.

Познакомился я с М. А. через несколько дней на квартире Бернгардта527, где он остановился по приезде в Ленинград.

С первых же слов он очаровывал: неторопливые, негромкие, мягкие слова (без всяких лишних вставок и добавок, часто засоряющих нашу разговорную речь) проникали в сознание, словно строчки стихов, набранных четким и округлым старинным шрифтом, и запоминались легко, как хорошо сделанные стихи.

Сразу приковывали к себе глаза - зеленоватые, внимательные, почти строгие глаза, глядевшие собеседнику прямо в зрачки, но без всякой въедливости и назойливости, спокойно и вдумчиво. Отчетливы и приятны были в этом лице очертания рта - изысканная линия губ: такие губы не могут произнести никакой банальности, пошлости. Подстриженная щеточка усов, правильность, изящество, я бы сказал, "духовность" этого рта. Впечатление духовности волошинского "лика" не умалялось полнотою, даже некоторой одутловатостью лица, массивностью всей головы, грубоватостью ее моделировки и плотностью смугло-розовой лоснящейся кожи. В этом волосатом лице, с бородой, растущей чуть ли не от самых глаз, явственны были черты благородства и нежности. "Lumiera verdatre"[299], пленивший Бодлера в чьих-то глазах, излучал такое благородное спокойствие, линия губ говорила о такой нежности души, что с первого взгляда не оставалось никаких сомнений в значительности этого человека, в его духовном аристократизме. Если угодно, он был аристократичен даже в самом внешнем, светском смысле слова: его приветливость, его умение вести разговор - умение не только "изрекать", но и слушать, вся его манера себя держать - обличали в нем прекрасно воспитанного человека.

Особенно характерно было отсутствие тех вульгарных интонационных приемов, той нарочитой аффектации речи, которою малокультурные люди, рядовые обыватели тщетно пытаются искупить бессодержательность своей речи, неумелость и бездарность своего разговора.

В лице Волошина была монументальная неподвижность: подвижен был только рот, только губы, но не брови, не морщины. В бровях, немножко приподнятых над переносицей, был оттенок чего-то трагического. Вообще, при всей рыхлости лица и мягкотелости фигуры, от Волошина веяло сдержанной затаенной силой, скорее германским волевым началом, самодисциплиной, чем русской "душой нараспашку", с ее добродушием и амикошонством. Чувствовалось, что этот человек духовно щедр, что он может очень много дать, если захочет, но что знает он гораздо больше, чем высказывает, и "быть" для него важнее, чем "казаться". Наш первый разговор продолжался недолго, едва ли более получаса, но мне сдается, что главное в Волошине я узнал тогда же, в эти полчаса. И мне было радостно, что в этом познании ничто не противоречило образу, созданному мною давно, задолго до встречи, по стихам и статьям писателя. ... Вторично мы встретились в Ленгизе (где я заведовал в ту пору художественным отделом). М. А. пришел в мой кабинет, просмотрел работы некоторых ленинградских графиков, показанные ему мною, просил достать ему книжные новинки для пополнения его коктебельской библиотеки, обслуживавшей гостивших у него писателей и художников. Я пошел с ним к И. И. Ионову528 (заведовавшему Ленгизом) и познакомил их. М. А. подал Ионову заявление, адресованное, сколько помнится, не в Ленгиз, а "Петербургское отделение Госиздата" (это характерно для него, как и манера писать на конвертах "С.-Петербург" или "С. П. бург", указывая иногда в скобках новое название города). В заявлении он отметил свою профессию, точнее - призвание: "Максимилиан Волошин, поэт".

В результате разговора с Ионовым удалось получить для Коктебеля несколько десятков лучших книг из числа выпущенных ГИЗом в 1922-24 гг.

... Потом я встречался с М. А. в Детском Селе у Л. И. Гиринского529, где был устроен вечер его стихов; у А. Я. Головина, которому М. А. показывал свои акварели; бывал он и у меня. Читал Волошин свои стихи прекрасно - без актерской декламации и без профессионально-поэтического завывания. Он тонко подчеркивал ритм стиха, полностью раскрывал его фонетику, вовремя выдвигал лирические и патетические оттенки. Читал он стоя, держась руками за спинку стула, иногда кладя на спинку только одну руку, а другой сдержанно жестикулируя. Вообще его жестикуляция была скупа, он иногда немного подымал руку - точнее, подымал полусогнутую короткопалую, пухлую кисть руки большим пальцем кверху, словно желая этим движением поднять смысл и значение того или иного образа, метафоры, эпитета. Иногда он закладывал руку за поясной ремень, иногда коротким движением большого пальца почесывал бороду, изредка проводил рукой по волосам или быстро почесывал затылок.

Его чтение можно было слушать долго, не утомляясь: дикция его была отчетлива, модуляции голоса мягки. Читая, он слегка задыхался, и эта легкая одышка казалась каким-то необходимым аккомпанементом к его стихам - чем-то похожим на шелест крыльев.

Когда он говорил о чем-нибудь в ироническом тоне, голос его от среднего регистра переходил к более высоким нотам, и это изменение тембра казалось адекватным его иронии, органически связывалось с шуткой. Когда он улыбался, глаза его оставались совершенно серьезными и становились даже более внимательными и пристальными. Пожалуй, улыбка - особенно широкая - его не красила, вносила какое-то "неправдоподобие" в его облик. Смеха его я не помню, не слыхал.

В 1925 году, наблюдая Волошина в Коктебеле, я убедился в его соприродной связи, полной слиянности с пейзажем Киммерии, с ее стилем. Если в городской обстановке он казался каким-то "исключением из правил", "беззаконною кометой в кругу расчисленных светил"530, почти "монстром", то здесь он казался владыкой Коктебеля, не только хозяином своего дома, но державным владетелем всей этой страны, и даже больше, чем владетелем: ее творцом, Демиургом, и, с тем вместе, верховным жрецом созданного им храма.

В чисто житейском плане он был обаятелен, как радушный, гостеприимный хозяин, со всеми одинаково корректный (хотя и очень умевший различать людей по их духовному достоинству). ...

Его литературная деятельность была более блестящей, чем влиятельной,- о нем можно было бы сказать, как об одном из его любимцев - Вилье де Лиль-Адане: "Он был более знаменит, чем известен". К этому нужно добавить, что при всей ценности его литературного наследия (существующего, однако, для немногих) он был еще интереснее и ценнее как человек - Человек с большой буквы, человек большого стиля. Его внутренняя жизнь достойна самого внимательного и подробного изучения: я не знаю более соблазнительной темы для "романа-биографии".

Оглядываясь на прошлое, ... я вижу среди многих выдающихся людей, с которыми сталкивала меня судьба, только двух, чья личность производила впечатление такой же духовной силы и неповторимого своеобразия, как личность Волошина, - людей, из которых излучалась гениальность, от которых исходили какие-то чудесные флюиды. Это - Розанов[300] и Андрей Белый. Но их своеобразие было иное, с явной "сумасшедчинкой", которой вовсе не чувствовалось в Волошине. Фигура Волошина остается единственной, ни на кого не похожей...

Из множества существующих портретов Волошина наиболее правдивыми, то есть сочетающими внешнее и внутреннее сходство, кажутся мне портреты работы Андерса531 и Литвиновой (литография)532. Оба сделаны не по фотографическим снимкам, но по личному впечатлению. Во многом верны портреты, сделанные Габричевским533 и Верейским. Работы больших мастеров - Кустодиева и Остроумовой-Лебедевой - мало удачны, как с формальной стороны, так и в психологическом отношении. Думается, что вполне удачного портрета Волошина вообще не существует. Из скульптур ближе других к истине голова, вылепленная Матвеевым534. Может быть, Серов мог бы показать нам настоящего Волошина в живописи; в скульптуре это мог бы, вероятно, сделать Трубецкой.

Последняя моя встреча с М. А. произошла ... на вершине пустынной горы, где находится его одинокая могила. ... От высокой, одинокой могилы киммерийского отшельника я уносил чувства примиренности с жизнью, радость встречи, странное ощущение вполне реального свидания.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

ЭРИХ ГОЛЛЕРБАХ

Из книги Воспоминания о Максимилиане Волошине автора Волошин Максимилиан Александрович

ЭРИХ ГОЛЛЕРБАХ Эрих Федорович Голлербах (1895-1942) - искусствовед, литературовед, библиограф. Воспоминания написаны им по просьбе М. С. Волошиной в Коктебеле в сентябре 1934 года. Текст - по машинописной копии, хранящейся в ДМВ.


"Времени тайный размах никому не известен..."

Из книги Морозные узоры: Стихотворения и письма автора Садовской Борис Александрович

"Времени тайный размах никому не известен..." Времени тайный размах никому не известен, Но я не верю, что был он всегда одинаков. Время коварно. Один только маятник честен, Раб безусловный условно поставленных знаков. Может быть, сутки то легче бегут, то тяжеле. Ритма Земли


Известен всей России

Из книги Илья Николаевич Ульянов автора Трофимов Жорес Александрович

Известен всей России Неутомимую, поистине подвижническую общественно-педагогическую деятельность Ильи Николаевича Ульянова высоко ценили его современники.Писатель Валериан Никанорович Назарьев выразил мнение многих, когда в журнале «Вестник Европы» еще при жизни


ПОЧЕМУ ЛОПЕ ДЕ ВЕГА БЫЛ БОЛЕЕ ИЗВЕСТЕН ПОД ИМЕНЕМ ФЕНИКС

Из книги Лопе де Вега автора Варга Сюзанн

ПОЧЕМУ ЛОПЕ ДЕ ВЕГА БЫЛ БОЛЕЕ ИЗВЕСТЕН ПОД ИМЕНЕМ ФЕНИКС Я — некий странный, своеобразный, единственный в своем роде Феникс в моей любви, в моей вере, в моем постоянстве и терпении. Смутно различимый замок Вы просите меня: не писать или не жить? Так сделайте так, чтобы я,


Сергей Шахрай: «После этих событий Ельцин стал более замкнутым, более злым и мстительным»

Из книги Революция Гайдара автора Кох Альфред Рейнгольдович

Сергей Шахрай: «После этих событий Ельцин стал более замкнутым, более злым и мстительным» Сергей Шахрай, как и Андрей Козырев, не был членом гайдаровской команды. В публичную политику он пришел на полтора года раньше и к ноябрю 1991 года уже был, как теперь модно выражаться,


Послание друзьям («Известен Вам, друзья, стихотворенья…»)[170]

Из книги Сочинения автора Луцкий Семен Абрамович

Послание друзьям («Известен Вам, друзья, стихотворенья…»)[170] Известен Вам, друзья, стихотворенья Приятного секрет изготовленья, Опасность и отрада ремесла, Которое судьба нам принесла Душе в награду или в наказанье… За что? Но не о сем мое посланье… Просили Вы — пиши


ЗНАМЕНИТ, НО... В ШЕСТОМ КОЛЕНЕ

Из книги Записки некрополиста. Прогулки по Новодевичьему автора Кипнис Соломон Ефимович

ЗНАМЕНИТ, НО... В ШЕСТОМ КОЛЕНЕ К могиле, рядом с которой у меня была назначена деловая встреча, подошли двое и один довольно громко прочитал:Толстой Алексей Николаевич (1893-1948).— Смотри, — сказал другой, — граф, знаменитый писатель, а памятник — ну просто никакой. Вот это


ЗНАМЕНИТ - ОЧЕНЬ, А ИЗВЕСТЕН – МАЛО

Из книги Павел Филонов: реальность и мифы автора Кетлинская Вера Казимировна

ЗНАМЕНИТ - ОЧЕНЬ, А ИЗВЕСТЕН – МАЛО «Кто построил Эйфелеву башню?» Спросите любого, и он, наверняка, скажет — Эйфель. Ничего в этом удивительного нет, ведь в самом вопросе уже содержится ответ.А поинтересуйтесь, кто автор Останкинской телевизионной башни?И хотя эта одна из


Э.Г. (Э. Ф. Голлербах) Школа Филонова[900] (Выставка в «Доме печати»)

Из книги Великие открытия и люди [100 лауреатов Нобелевской премии XX века] автора Мартьянова Людмила Михайловна

Э.Г. (Э. Ф. Голлербах) Школа Филонова[900](Выставка в «Доме печати») Общественно-политический гротеск с уклоном в патологическую анатомию — вот точное определение того, что выставила в «Доме печати» школа Филонова.В этих полужанровых, полусимволических картинах (есть и


Резерфорд Эрнест  (1871—1937) Британский физик новозеландского происхождения. Известен как «отец» ядерной физики, создал планетарную модель атома

Из книги Шаман. Скандальная биография Джима Моррисона автора Руденская Анастасия

Резерфорд Эрнест  (1871—1937) Британский физик новозеландского происхождения. Известен как «отец» ядерной физики, создал планетарную модель атома Эрнест родился в семье колесного мастера Джеймса Резерфорда и его жены учительницы Марты Томпсон. Кроме Эрнеста в семье было


Широко известен в узких кругах

Из книги Серебряный век. Портретная галерея культурных героев рубежа XIX–XX веков. Том 1. А-И автора Фокин Павел Евгеньевич

Широко известен в узких кругах Дорз» начали с «London Fog», а продолжили выступления в клубе «Whisky-A-Go-Go». Их популярность медленно, но верно набирала обороты: появлялись поклонницы, постепенно формировалась аудитория. Джиму льстили восторженные вопли юных фанаток. Девушки


Эрих Голлербах «Мазок широкий и небрежный…»

Из книги Эрих Мария Ремарк автора Надеждин Николай Яковлевич

Эрих Голлербах «Мазок широкий и небрежный…» О. И. Арбениной-Гильдебрандт Мазок широкий и небрежный, Неторопливо-прихотлив, Грядою гравия прибрежной Обвел лазоревый залив. Недоговаривая чаще, Чем намекая на деталь, Он сумраком окутал чащи И нежно отуманил даль. Потом


5. Ты знаменит!

Из книги Владимир Высоцкий. Жизнь после смерти автора Бакин Виктор В.

5. Ты знаменит! Да, он был честолюбив. Ему хотелось достичь успеха, получить известность, заработать кучу денег. Но это же нормальное желание любого начинающего писателя!И он свое получил. Эрих Мария Ремарк, молодой человек 31 года от роду, всего за несколько месяцев стал


Автор не известен

Из книги Тайны политических убийств автора Кожемяко Виктор Стефанович


Убийцу разыскивают, но он известен

Из книги автора

Убийцу разыскивают, но он известен Офицер погиб в госпитале Об этом человеке можно было бы написать интересный очерк. Мне бы очень хотелось встретиться с ним и о многом поговорить.Но встречи не будет. Человека уже нет. Он погиб 15 января 2001 года в Тамбовском военном