Маревна (Мария Воробьева-Стебельская) Из книги "Жизнь в двух мирах"

Маревна (Мария Воробьева-Стебельская)

Из книги "Жизнь в двух мирах"

... Каждый, кто приезжал [в Париж] из России, приходил навестить Эренбурга. В годы войны нас - Эренбурга, Волошина (поэта-теософа), Диего Риверу, мексиканского художника, и меня - часто видели вместе. Волошин был учеником Верхарна, бельгийского поэта, и большим другом русского поэта Бальмонта. Он был человеком большой и утонченной культуры и в своей поэзии настолько же классичен, насколько Эренбург - реалистичен. Я никогда не знала его настоящих политических взглядов, знала только, что он был крайне свободомыслящим и отстаивал свободу других столь же страстно, как свою собственную. Его принципом было никогда не возвращать деньги349, которые ему удавалось занять у какого-нибудь богача, но отдавать эту же сумму тому из друзей, кто в ней нуждался.

Волошин обладал большими способностями к рисунку и живописи и делал тысячи пейзажей акварелью. Он не уставал писать воображаемые горы и утесы, закутанные в фантастические облака; равнины с бегущими реками; курчавящиеся леса, чьи корни и ветви напоминали человеческие существа.

В те два месяца, что я провела с Волошиным позднее в Биарриц, в гостях у друзей, я была крайне озадачена, наблюдая за ним каждый день в его комнате за одним из тех пейзажей, что могут только присниться. - Как ты делаешь это? - спросила я.

Он взглянул на меня через стекла, и его маленькие серые глаза блеснули озорством.

- Ты хочешь узнать мой секрет?

Он признался мне, что, ... сминая листочки папиросной бумаги, делал миниатюрные модели своих поразительных пейзажей. Бумага эта, смятая особым образом, создавала мягкие, обтекаемые склоны, среди которых пятна тумана плавали подобно перьям. К этим моделям подходили болота, ручьи, стоячая вода и низкие вздувшиеся облака; когда же он брал плотную бумагу, это создавало горы, вздымающиеся крутыми, заостренными утесами, с устрашающими пропастями. Вершины были покрыты облаками, и кое-где луч солнца просачивался сквозь них и зажигал один угол мрачной скалы, придавая дантовскую таинственность всему ландшафту. ...

Волошин был низкорослым, плотным и широким, с большой головой, которая выглядела, еще крупнее из-за обильных волос, длинных и волнистых. Его глаза, светившиеся интеллектом, казались на его полном лице меньше, чем были на самом деле. Нос был прямым, а усы прятали маленький рот с плотно сжатыми губами; зубы - небольшие и безукоризненные. Голова его выглядела львиной, в то время как голова Эренбурга напоминала мне о большой обезьяне. У Волошина были короткие руки и, как и у Ильи, маленькие кисти; но руки Ильи были так малы и хрупки, что походили на женские. Когда они вместе шествовали вниз по улице де ля Гаэт, одной из наиболее людных на Монпарнасе, где прохожие и дети шутили, играли и шумели, кто-нибудь, посмотрев на них, говорил: "Эй, взгляни-ка на этих двух больших обезьян!"

А если с ними был еще Диего Ривера и я сама, то можно было услышать от уличных мальчишек: "Эй, парни! Да тут цирк появился! Две обезьяны, толстый слон и девица из "Трех мушкетеров"!"

Ибо Диего Ривера был настоящим колоссом. Подобно Волошину, он носил бороду, но покороче, окаймлявшую его подбородок небольшим и даже опрятным овалом. Наиболее заметны на лице мексиканского художника были глаза, большие, черные, косо поставленные, и нос, который анфас представал коротким, широким и утолщенным на конце, а в профиль был орлиным. Рот широкий, чувственные, как и у Эренбурга, губы, а зубы белые. Маленькие усы прикрывали его верхнюю губу, придавая ему вид сарацина или мавра. Друзья говорили о нем как о "добродушном людоеде". Его руки были малы для такого большого тела, ... и, как у Макса Волошина, у него был солидный живот. В довершение всего, Ривера надевал широкополую шляпу и носил огромную мексиканскую трость, которой привык размахивать.

Таковы были три мои друга того времени. Четвертый выглядел более обычно и редко показывался с нами на улице; он не любил быть посмешищем и находил нас слишком эксцентричными. Этот человек - Борис Савинков - был легендарной фигурой и играл в свое время заметную роль. Он был хорошо известен в России, и его слава дошла до Парижа. В гостиных его рекомендовали как человека, "который убил великого князя Михаила"350; женщины из общества бывали потрясены и бегали за ним. Мы любили его, и, хотя он и Эренбург часто ссорились из-за политики, они очень уважали друг друга.

Борис Савинков был среднего роста, прямой и стройный; его лицо было вытянутым и узким, а голова почти лысой. Легкие морщинки вокруг глаз уходили к вискам, как у казанских татар. Прямой нос, тонкие губы. Когда он говорил, глаза щурились еще больше, оставляя его испытующему ироническому взгляду только щелку меж век, почти лишенных ресниц. Говоря, он слегка кривил рот, показывая желтые зубы завзятого курильщика. Он не носил ни усов, ни бороды, одевался очень корректно и всегда надевал черный котелок. В "Ротонде"[183] и всюду его звали "человек в котелке". Большой зонтик, другой неразлучный компаньон, обычно свешивался с его левой руки.

Однажды, когда я взяла четырех моих друзей повидать Цадкина[184] в его новой студии, набитой замечательными картинами, Савинков заявил, что, по его мнению, сам художник менее интересен, чем его творчество. "Он буффон, ваш Цадкин. Почему он строит клоуна?" Цадкину же Савинков показался очень интересным как личность, но: "Почему он ведет себя так важно, когда все кончено для него в России?"

Я не припомню деталей бесед об искусстве, которые мы вели в c[afe] "Cupole"[185], но помню отчетливо, что Савинков, который придерживался самых крайних политических взглядов, был весьма консервативен в отношении эстетики. Меня свел с ним Волошин, который весьма им восхищался351. Он сказал мне однажды: "Маревна, я хочу представить тебе легендарного героя. Я знаю, ты питаешь интерес к экстраординарному и сверхчеловеческому. Этот человек олицетворение всяческой красоты, ты страстно его полюбишь".

Сначала Савинков мне совсем не понравился, но из-за его манер и стиля разговора его нельзя было не заметить. Я снова увидела его затем в "Ротонде" и в c[afe] "Cupole", несколько раз в его собственной квартире и три или четыре раза в моей студии, куда он пришел читать мне из тома его избранных произведений "Конь блед"352. Он произвел на меня впечатление одинокого, отрешенного и гордого человека.

Мои друзья никогда не старались приобщить меня к своим политическим интересам и вовлекали только в их интеллектуальную и артистическую жизнь. Я никогда не позволяла ни одной партии закогтить меня. Отдаваясь политике, необходимо посвятить этому все время: мое было мне нужно для живописи и для борьбы за жизнь. ...

... Знакомство со всеми этими людьми в Париже и на Капри развивало мою индивидуальность. Я выросла и возмужала, у меня сформировалась личная точка зрения. ...

Пришел день, когда я должна была возвращаться из Испании в Биарриц 6. У меня кончились деньги, и, кроме того, я начала скучать по Парижу. Париж означал работу и двух-трех друзей, отсутствие которых я чувствовала в этом раю. Так что однажды вечером, не предупредив, я влезла на стену, окружавшую виллу "Les Mouettes"[186] в Биаррице, проникла в комнату Макса через окно и спряталась под кровать вместе со своим чемоданчиком. Ждать пришлось долго, и я зажгла одну из тех знаменитых испанских сигар, которые мне дал хозяин гостиницы в Пасахес. Через полчаса послышались шаги Волошина: дверь отворилась, и он громко принюхался. А надо сказать, что Волошин никогда не курил: он был астматик и ненавидел запах табака.

- Должно быть, в комнате дьявол, рассыпающий свою мерзкую серу. Изыди, дьявол! Изыди, или я принесу кипяток и веник!

Он прошел в комнату и огляделся: обнаружить сигарный дым, идущий из-под кровати, было нетрудно.

- Маревна! Ты провоняла мою постель, и я не смогу спать! Выходи оттуда и расскажи обо всем.

Я высунула голову и расхохоталась, взглянув на Волошина, очень красного, почти задохнувшегося от табака и все-таки счастливого от того, что он снова видит меня.

- Я надеюсь, ты не притащила с собой целую табачную лавку? - прокашлял он, увидя меня вылезающей на четвереньках вместе с моим чемоданчиком.

Мое двухнедельное отсутствие изгладило наши последние споры, несогласия и пререкания, ибо характер у него был отнюдь не сговорчивый, он был подозрителен и любил поддразнивать.

Я рассказала ему о моих приключениях.

- А я надеялся на чудо: что испанцы найдут способ утихомирить тебя. Но я отлично знаю, что с твоим несносным характером это невозможно. Кто захочет держать этакую маленькую ведьму?

Волошин поделился со мной новостями: в Биарриц появился священник, бежавший из Бельгии, с ужасающими рассказами о войне, ожидаются в городке и другие беженцы...

В конце разговора я сообщила ему о своем решении вернуться в Париж: здесь моя работа совсем не двигалась.

- Подожди немного, - ответил он. - Никто тебя не гонит, и ты со мной.

Но я не могла остаться надолго, и, наконец, однажды Макс проводил меня на вокзал.

- Что за странная девушка, право! - сказал он. - Здесь ты живешь в роскоши. Обеспечена всяческим комфортом, под рукой отличная библиотека все, включая верного друга. А ты бежишь, как будто за тобой гонятся!

- Возможно, так оно и есть, - отвечала я.

- Кто же это?.. Во всяком случае, не я. Ты можешь вести себя, как сочтешь нужным. Пока ты во мне не нуждаешься, я шагу не сделаю к тебе. Ты знаешь, как я тебя люблю, но я никогда не стану тебя преследовать. Остерегайся других, если так дорожишь своей свободой... Пиши и давай знать, в чем будешь нуждаться в Париже, не сиди без денег. Как только я вернусь, я подумаю, как тебе помочь в твоей работе...

Мы расцеловались. Я оставляла очень доброго своего друга, часто баюкавшего меня на руках, друга, с которым я вела себя так, как будто была его дочерью, но который, как я знала 7, был влюблен в меня...

...Вернувшись в Париж, я отправилась в мою студию на улице Асселин. Там меня ожидала большая почта: приглашения на выставки и вернисажи. И весточка от Бориса Савинкова, нашедшего покупателя на мои картины! В тот же вечер я заглянула в "Ротонду", где нашла всех моих друзей; пора было обдумать работу со всех сторон, включая хлеб насущный...

Эренбург просил меня сделать обложку для одной из книг его русских стихов 8, за которую мне должны были заплатить. Другие товарищи дали мне адреса людей, в основном - докторов, которые были любителями живописи.

Кроме того, здесь была организация ААА - "Aide aux Artistes"[187]. Ее президентом был Гюстав Кан[188] из газеты "Le Quotidien"[189], a вице-президентом Замарон, имевший должность в полицейской префектуре. Мне рассказали, что он очень добр и никогда не отказывает в помощи художнику. ... Однажды я набралась смелости и, взяв несколько холстов и акварелей, робко направилась к его конторке в префектуре. ...

Так я впервые очутилась в конторе Замарона. В дальнейшем, в начале каждого месяца, я непременно появлялась здесь с одной или двумя картинами. Если он сам не мог ничего выбрать, он давал мне несколько адресов: "Очень надежный человек... скажите, что Вы от меня"... И, в конце концов, в кармане, у меня всегда появлялось сколько-то денег. Более того: друзья моих друзей представляли меня их друзьям; Гюстав Кан также покупал мои картины, а Волошин знал в Париже огромное количество людей. Короче, я довольно успешно боролась с нищетой.

Однажды вечером Волошин взял меня к мосье и мадам Ц[етлиным] 9. Гостями здесь бывали обычно мужчины, и мадам Ц. сидела среди них - красивая, высокая, величественная. Она любила направлять беседу, всегда вращавшуюся вокруг художественных и политических тем. Борис Савинков прошептал мне, морща щелки глаз: "Какая жалость, что такая прелестная женщина должна открывать рот! Ведь трудно быть глупее..." Я также считала ее слишком болтливой. Она хотела выдвинуться, покупая все, что попадет, как знаток искусства, особенно новейшего. Перед тем как мы вошли, Волошин сказал мне: "Только не дури. Я сделаю все, что могу, чтобы мадам Ц[етлин] купила одну или две твоих картины, и ее мать - тоже. Только ты должна улыбаться: будь повеселее и не хмурься".

Мадам Ц. оглядела меня и решила, что я слишком молода и "мила": очевидно, она приняла меня за гимназистку. Она выразила некоторое удивление, обнаружив, что все мужчины, включая ее фаворитов, любят меня. Такие, как я, чувствовали себя не в своей тарелке в ее роскошных комнатах с великолепными коврами и дорогой мебелью. Мы привыкли к "Ротонде" - и вели себя так, словно были в кафе. Эренбург, в грязных башмаках и с длинными волосами, выбивал свою трубку где попало, и, когда я взглянула на него, громко ко мне обратился: "Ну, Маревна-царевна, что ты уставилась на меня? Разве я не отлично выгляжу, сидя в этом кресле, покрытом красным шелком?"

Я засмеялась и не ответила.

Волошин был мягок и внимателен к мадам Ц. Он наблюдал за мной издали своими маленькими медвежьими глазками и иногда подходил спросить, не надоело ли мне. Ривера чувствовал себя как дома, беспечно сидя на столе, медленно и длинно пережевывая интересные проблемы живописи и политики. Волошин дополнял его энергичными возражениями. Савинков был сдержан и слушал с ироническим выражением.

Как я любила эти вечера вокруг большого стола, когда я слушала этих будоражащих душу людей, утверждавших каждый свою личность! И когда Савинков сказал, что сыт по горло "смехотворным салоном гоняющейся за знаменитостями мадам Ц., которая решила любой ценой играть мецената", - это была не более чем поза. "Пока она платит за еду и выпивку, что можно требовать еще?" сказал [Поль] Корнет, француз, хороший скульптор, друг Эренбурга и Риверы (которого он отчасти напоминал своим весом и плоскостопием), добродушный, с большим сердцем человек, любитель выпить и один из лучших моих товарищей.

Я встречалась с друзьями не только в "Ротонде" или c[afe] "Cupole". Мы виделись в столовой Марии Васильевой, находившейся в старой студии на авеню дю Мэн, в двух шагах от студии Отто. Еда была здесь очень хорошая для своей цены: 60 сантимов, как мне помнится, за тарелку супа и дежурное блюдо. Была и выпивка, но не для всех: Васильева компенсировала себя напитками. Однако всегда находились люди, готовые тебя угостить. Я часто встречала здесь Модильяни, который был уже хорошо известен своими скульптурами (он работал на заброшенном клочке земли на задворках бульвара Монпарнас) и был также знаменит своей слабостью к кокаину, гашишу и бутылочке. У него был поэтический темперамент: он был начитан, культурен, совершенно бескорыстен, не жаждал ни богатства, ни славы. Но он был слабым, неспособным к борьбе против наркотиков и алкоголя, которые, возможно, вдохновляли его, а также позволяли забыть убожество и нищету жизни художника. ...

Я должна сказать и о Розали. ... Кто не знал ее cremerie?[190] Подобно "Ротонде", подобно столовой Васильевой, это была достопримечательность Монпарнаса тех дней. Существовал ли тогда такой художник, который не знал бы старую итальянку, проводившую добрую часть своего времени в борьбе с посетителями, отказывавшимися платить? Но, по сути, что за прекрасная женщина она была! В ее ресторанчике каждый чувствовал себя как дома. Она помогала не только Модильяни, который, несмотря на споры между ними, был ее любимчиком, но и многим другим художникам. ...

Я иногда заходила к Розали отведать восхитительные итальянские блюда и именно там впервые увидела гиганта, который был не кем иным, как Риверой. Он был одет, как рабочий, в голубые штаны, испятнанные краской. С ним была Ангелина Белова[191], русская, выдающийся гравер. Часто его сопровождали его друзья, Липшиц и Мещанинов[192], тоже русские. Я любила все восточное, и, думаю, именно это в Ривере привлекло меня. Если не считать Пикассо, он единственный из толпы художников, кого я действительно любила. Он не был красив, но внешне напоминал высокого сарацина. Он становился известным, но все еще был очень беден, и перед войной Ангелина помогала ему существовать. Она обычно получала немного денег от своей семьи, а также немного зарабатывала гравированием. Так, мало-помалу, мой круг друзей становился определенней, и мы вскоре начали всюду бывать вместе: Ривера, Ангелина (хотя она часто оставалась дома), Эренбург, Волошин, Борис Савинков (реже, чем другие), Поль Корнет, Модильяни, Цадкин, Пикассо с женой и я. После войны к нашей группе присоединились Кислинг[193], Фернан Леже, Аполлинер и Макс Жакоб[194]. ...

Помню, как однажды Волошин, Эренбург, Катя[195], Савинков и я решили навестить Пикассо 10. Он тогда перебрался жить с Монмартра на улицу Фруадево, против Монпарнасского кладбища, если я правильно помню. ... Мы были у его двери в 11 часов. Он открыл сам, одетый в полосатый - голубое и белое - купальный костюм и котелок. Он заставил нас заглянуть во все комнаты (а их было множество), приспособленные служить фоном для его натюрмортов и портретов. В них ничего не было - только рисунки повсюду, и холсты, и кучи книг, загромождавших столы и стулья. Пол был выстлан перепачканными расписными ковриками, сигаретными окурками и кипами газет. На большом мольберте стоял холст, большой и таинственный... Никто сначала не рискнул спросить, что там изображено, из опасения попасть впросак. Так мы стояли, почтительные, молчаливые, поневоле ошеломленные силой и фантастичностью Пикассо, который, уже поразив нас своим полосатым купальником, продолжал гнуть ту же линию. Один Волошин не потерял своего поэтического любопытства и спросил:

- Что представляет эта картина, мэтр?

- О, ровно ничего, - ответил Пикассо, улыбаясь. - Между нами... это просто дерьмо - специально для идиотов.

- Спасибо, спасибо,- сказали Волошин и Эренбург.

- Не думайте, что я сказал это ради вас, дорогие господа, - продолжал Пикассо. - Вы - совсем другое дело... хотя я часто должен работать на дураков, которые ни черта не смыслят в искусстве, и мой торговец всегда просит меня делать что-нибудь для ошарашивания публики.

Как знать, был ли он искренен?

Пикассо был не слишком разговорчив в тот день; возможно, наш визит помешал ему отправиться в ванную, о чем говорил его прекрасный купальный костюм, приготовленный для плавания. Он проводил нас до двери с возможной учтивостью. Позднее, став моим товарищем, он полушутя пригласил меня прийти принять ванну в его доме. "Только предупреди меня заранее, потому что моя ванная всегда грязная!"

В это самое время Волошин собрался уезжать в Россию и звал меня с собой. Пикассо сказал мне: "Не езди. Что за блажь! Здесь мы сделаем из тебя художницу, не хуже Мари" (Мари Лорансен[196]). Ривера ничего не сказал, но странно на меня посмотрел, и я поняла, что он также хочет, чтоб я осталась.

Однажды Ривера показал мои картины Матиссу, который нашел их очень интересными: они были кубистическими. ...

Волошин, Савинков, Илья и я отправились однажды на веселый вечер в c[afe] "Cupole", как раз в то время, когда дягилевский "Русский балет" гастролировал в Париже. Там был Ривера, красивый Мясин[197] и блестящий Макс Жакоб. Ривера втолкнул меня в отдельную комнату и приготовил питье, добавив в бокал шампанского капли нашей крови: индейский обычай, по его словам, который должен связать нас на годы - для вечности. Мы опустошили кубок, глядя в глаза друг другу: было это шуткой или настоящим колдовством?

Вошедший Волошин увидел наш поцелуй над кубком и тоже захотел выпить мексиканской крови, смешанной с его собственной, русско-германской. Он сказал, что никогда не пил крови, кроме той, которую он сосал, порезав палец. Они исполнили тот же ритуал - и внезапно мы все примолкли: возможно, мы подпали под обаяние Риверы, колдуна или жреца. Вернувшись в гостиную, мы отказались сказать, что делали, хотя нам говорили, что мы выглядели совершенно счастливыми. Было также замечено, что Диего, Волошин и я стали называть друг друга на "ты".

- Они, очевидно, пили любовный напиток, - сказал Эренбург.

... Я не поехала с Максом Волошиным, когда он отправлялся к своей матери в Крым. Диего и я проводили его, и Волошин серьезно сказал Диего: "Я доверяю ее тебе. Мы братья по крови, которую вместе пили: она твоя сестра. Защищай ее от зла". Ривера обещал. Что-то он думал на самом деле, говоря это?

Отъезд Волошина оставил большую трещину, теперь его больше не было с нами. ...

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

(из книги “Моя жизнь и моя эпоха”)

Из книги ИЗБРАННОЕ. ЭССЕ. Автобиография. автора Миллер Генри

(из книги “Моя жизнь и моя эпоха”) 1891 - 26 декабря родился в Нью-Йорке, в Йорквилльском округе Манхэттена. Родители - американцы немецкого происхождения. В том же году семья переехала в Бруклин.1892 - 1900 Проживал на улицах Уильямсберга в Бруклине - в округе, получившем


Глава XII Сельская жизнь. Забавное происшествие. Долгие поездки в Лондон. Книги для юношества и новые романы. Письмо в лондонский «Атенеум». Переезжает в Джеррардз Кросс. Еще книги. Поездка в Ирландию. Возвращение к литературной работе. Метод письма. Интересные привычки.

Из книги Жизнь и приключения капитана Майн Рида автора Рид Элизабет

Глава XII Сельская жизнь. Забавное происшествие. Долгие поездки в Лондон. Книги для юношества и новые романы. Письмо в лондонский «Атенеум». Переезжает в Джеррардз Кросс. Еще книги. Поездка в Ирландию. Возвращение к литературной работе. Метод письма. Интересные


МАРИЯ-ЛЮДВИКА, ВЛАДИСЛАВ И ЯН КАЗИМИР Жена двух братьев и власть

Из книги Великие романы автора Бурда Борис Оскарович

МАРИЯ-ЛЮДВИКА, ВЛАДИСЛАВ И ЯН КАЗИМИР Жена двух братьев и власть Давайте подумаем: кто может быть предметом наиболее крепкой любви? Многие скажут: человек, могущий получить власть; человек, имеющий власть; человек, власть которого наследственна? Не стану даже говорить то


Мария Волошина ИЗ КНИГИ "МАКС В ВЕЩАХ"

Из книги Воспоминания о Максимилиане Волошине автора Волошин Максимилиан Александрович

Мария Волошина ИЗ КНИГИ "МАКС В ВЕЩАХ" ... Опять перейду к описанию кабинета Макса. Вся южная стена, от окна до западной стены, сплошь покрыта картинами, портретами, фотографиями, полками с книгами и разными другими вещами. Рядом с окном, высоко - этюд Коктебеля, работа мисс


МАРЕВНА (МАРИЯ ВОРОБЬЕВА-СТЕБЕЛЬСКАЯ)

Из книги Председатели и губернаторы. Взаимосвязь времен, Или Судьбы, жизнь и деятельность председателей Краснодарского крайисполкома, глав администраций (губер автора Салошенко Виктор Николаевич

МАРЕВНА (МАРИЯ ВОРОБЬЕВА-СТЕБЕЛЬСКАЯ) Мария Брониславовна Воробьева-Стебельская (псевдоним Маревна, 1892-1984) - художница. Волошин познакомился с нею в начале 1915 года в Париже. В письме М. С. Цетлин (см. о ней в 9-м примечании к данным воспоминаниям) от 24 сентября 1915 г. он так


Редактор — составитель краевой Книги Памяти Мария Морева Через судьбы «первых»

Из книги Жизнь Вудхауза. Фрагменты книги автора Маккрам Роберт

Редактор — составитель краевой Книги Памяти Мария Морева Через судьбы «первых» Передо мной многостраничное издание В. Салошенко «Первые. Наброски к портретам». Я, как бывший партийный и советский работник Краснодарского края, преклоняюсь перед автором за титанический


Глава одиннадцатая ПРЕЖНЯЯ ЖИЗНЬ В ДРУГИХ МИРАХ

Из книги Мой дед Лев Троцкий и его семья автора Аксельрод Юлия Сергеевна

Глава одиннадцатая ПРЕЖНЯЯ ЖИЗНЬ В ДРУГИХ МИРАХ И вот я, странствующий энтузиаст, отправляюсь искать этот дом… И вот я отправляюсь искать… И вот я отправляюсь… — намеренно повторяю трижды, потому что искание превратилось для меня в постоянное действо: самого дома


Из книги Льва Троцкого «Моя жизнь»

Из книги Моя жизнь со Старцем Иосифом автора Филофейский Ефрем

Из книги Льва Троцкого «Моя жизнь» [1879] Мое детство не было детством голода и холода. Ко времени моего рождения родительская семья уже знала достаток. Но это был суровый достаток людей, поднимающихся из нужды вверх и не желающих останавливаться на полдороге. Все мускулы


Из книги Л.Д. Троцкого «Моя жизнь»

Из книги Сильные женщины [От княгини Ольги до Маргарет Тэтчер] автора Вульф Виталий Яковлевич

Из книги Л.Д. Троцкого «Моя жизнь» [1924] Ленин скончался 21 января 1924 г. Смерть уже явилась для него только избавлением от физических и нравственных страданий. Свою беспомощность, и прежде всего отсутствие речи при полной ясности сознания, Ленин не мог не ощущать как


Из книги Л.Д. Троцкого «Моя жизнь»

Из книги Червивое яблоко [Моя жизнь со Стивом Джобсом] автора Бреннан Крисанн

Из книги Л.Д. Троцкого «Моя жизнь» [1928] 9 июня умерла в Москве дочь моя и горячая единомышленница Нина. Ей было 26 лет. Муж ее был арестован незадолго до моей высылки. Она продолжала оппозиционную работу, пока не слегла. У нее открылась скоротечная чахотка и унесла ее в


Глава пятая. ЖИЗНЬ ДВУХ ПОДВИЖНИКОВ

Из книги автора

Глава пятая. ЖИЗНЬ ДВУХ ПОДВИЖНИКОВ Выход в мир Спустя какое-то время после кончины отца Ефрема, в том же 1929 году, Старец Иосиф в первый раз за восемь лет выехал за пределы Святой Горы. Он отправился в Афины, чтобы постричь в монахини свою мать. С ним, естественно, поехал и


Мария Закревская-Бенкендорф-Будберг Сильнее, чем жизнь

Из книги автора

Мария Закревская-Бенкендорф-Будберг Сильнее, чем жизнь Мария Игнатьевна Закревская, графиня Бенкендорф, баронесса Будберг… Ее называли «красной Мата Хари», «железной женщиной», «русской миледи», «беззаконной кометой». Может быть, целью ее жизни было создать легенду о


Глава 13 Жизнь на двух уровнях

Из книги автора

Глава 13 Жизнь на двух уровнях Хотя я не была готова к культурному шоку, который испытала по прилете в Индию, я знала, что он произойдет. Но я ни в коей мере не была готова к культурному шоку при возвращении в США. Мне требовались большие пространства, свежий воздух и природа.


Жизнь в разных мирах

Из книги автора

Жизнь в разных мирах Наступающие рождественские праздники мы с Арнольдом решили использовать для того, чтобы приукрасить наш дом. Мы долго откладывали это дело, но расширение связей в обществе и наше финансовое состояние позволяли нам вплотную заняться данным