«Войны не будет…»

При подготовке материалов в журнал все время приходилось быть начеку, чтобы, упаси Господь, не проскользнуло слово «фашист», чтобы не было ни малейшего намека на преступления нацистов в оккупированной ими Европе. Отныне немцы — наши друзья. Все газеты перепечатывали снимок из «Правды» — улыбающиеся физиономии Риббентропа и Молотова. Они только что поднялись из-за стола после подписания мирного договора между Берлином и Москвой.

Ожесточилась цензура — то и дело приходилось выбрасывать из статей целые куски, которые могли бы вызвать недовольство Берлина.

Однажды ночью меня вызвал Лысенко, секретарь по пропаганде ЦК партии. (Он погиб в первые же дни войны под Киевом). Сначала я подумал, что это связано с редактируемым мною еврейским журналом. Но на столе у Лысенко лежал еще пахнущий типографской краской сигнальный экземпляр моей новой книги «Повесть про людей одного местечка». Зачем секретарю ЦК понадобилась моя книга? И вдруг я вспомнил: там есть картины бесчинств немцев во время оккупации Украины в восемнадцатом году. О грабежах захватчиков и о борьбе с ними украинского народа. Я смотрел на свое детище и чувствовал большую тревогу за ее судьбу: должно быть, пустят под нож.

Лысенко смотрел на меня с участием и слегка улыбался. Затем спросил:

— Ну, что будем делать? Я только что прочитал вашу повесть. Мне понравился юмор, книга хорошо читается… Но как нам быть… с немцами?

Я ответил, что писал об оккупантах Украины в 1918 году. Это историческая правда…

Заметив, что у секретаря хорошее настроение, добавил:

— Мне кажется, ничего страшного. Немцы узнают, что я еврей, и не станут читать мою книгу…

Он рассмеялся и замял дело. Книгу не запретили.

Была ранняя весна сорок первого года. Я приехал во Львов на встречу с новыми авторами журнала, выступил на литературном вечере.

В это же время в оперном театре проходили концерты известной артистки из Узбекистана Тамары Ханум. Она славилась своим исполнением песен и танцев народов Советского Союза. Это была очень популярная артистка. Как же не пойти на ее концерт!

И мы отправились в театр.

Там царила необычайная суматоха. Ждали каких-то важных гостей, которым отвели самые лучшие места.

Кто же эти гости, ради которых так старалась администрация театра? Оказывается, во Львове находилась делегация гитлеровского военного штаба. Генералы заняли первый ряд партера. Сытые, толстобрюхие боровы были все на одно лицо. Они строевым шагом вошли в зал и важно расселись на своих местах. На парадных мундирах сверкали кресты за заслуги в разгроме Польши, Чехословакии, захват Вены. На рукавах — широкие повязки со свастикой.

Поднялся занавес, и Тамара Ханум в ярком, пышном наряде, в блестящей тюбетейке выпорхнула на сцену; зал встретил ее восторженными аплодисментами.

Она порхала по сцене, как бабочка. Каждый ее номер публика приветствовала громкой овацией, только напыщенные гитлеровские солдафоны сидели с каменными лицами.

Тамара Ханум старалась не замечать их, ее больше привлекала галерка и задние ряды партера. Она пела и танцевала именно для этих зрителей.

Они понимали, что напыщенные гаулейтеры в черных мундирах со свастикой на рукавах противны актрисе, и казалось, она ни за что бы не вышла на сцену, зная, что они придут ее слушать, но теперь у нее другого выхода не было. Надо петь и танцевать, да еще делать вид, будто ее ничто не смущает. Одновременно думала, как бы им испортить настроение. И, исполнив несколько песен на разных языках, она запела известную народную еврейскую песню «Портняжка».

Немцы скривились, заерзали на местах, переглянулись. Им явно не пришлась по душе эта песня, хотя публика встретила ее бурными аплодисментами.

В зале возникло замешательство, но певица продолжала выступать с необычным вдохновением, четко произнося каждое слово.

Лилась задушевная мелодия. Актриса порхала по сцене, вкладывая в эту песенку всю душу.

Вдруг послышался скрип стульев, сильный кашель. Актриса заволновалась, но продолжала петь.

Немцы, как по команде, вскочили со своих мест и, громко стуча сапожищами, направились к выходу.

Лицо актрисы озарилось доброй усмешкой. Она слегка покачала головой и допела песню до конца, вызвав бурю аплодисментов.

То лето, несмотря ни на что, обещало много хорошего, больших изменений в стране, внушало какие-то надежды. Естественно, войны не должно быть, не будет! Люди, а самое главное любимый отец народов, этого не допустят.

А между тем по ту сторону наших границ нарастала тревога, там бряцали оружием.

А в Москве открылась Всесоюзная сельскохозяйственная выставка, широко разрекламированная по всей стране. Большая группа наших писателей отправилась в столицу. Интересно ведь и полезно побывать на такой грандиозной выставке!

Многое из того, что создавалось в те предвоенные годы, — в частности сельскохозяйственная выставка на окраине Москвы, ее позолоченные помпезные павильоны и шпили, — поражало своим размахом и внешним богатством, нагромождением скульптур вождя, его бесчисленных портретов, барельефов. На каждом шагу полыхали красные знамена и транспаранты. Всюду гремела медь оркестров. Гудели громкоговорители. На сооруженных площадках пели и танцевали артисты, показывали свое немудреное искусство акробаты-циркачи.

В пышных павильонах демонстрировались дары колхозных полей, полное изобилие.

И все это нагромождение должно было символизировать благополучие страны, беспредельную радость.

Дня три мы бродили по выставке, по Москве и с чувством непонятной тревоги возвращались домой, в Киев.

Хотелось верить, что это лето будет мирным, спокойным, ведь все мы привыкли, что наши газеты пишут лишь правду и только правду, а тем более заявления ТАСС. Привыкли верить всякому слову «мудрого отца»…

В субботу вечером мы собрались в писательском клубе на вечер отдыха: поделиться своими впечатлениями о поездке в Москву. Начались оживленные разговоры, шутки, смех. Не пустовал и наш буфет в подвальчике, который мы называли «корчмой». К нам в гости пришли знакомые артисты, художники, музыканты. Мы засиделись здесь до глубокой ночи.

Оживленные, довольные проведенным вечером, неторопливо стали расходиться по домам.

Над городом раскинулось звездное небо. Он давно уснул тяжелым, непробудным сном. Со стороны вокзала то и дело доносились гудки паровозов и перестук колес. Улицы были пустынны, и ничто, казалось, не предвещало беды.

В такую божественную ночь не хочется уединяться в квартире, расставаться со звездным небом, с чисто вымытыми улицами родного города. Гулять бы так до рассвета, ходить по зеленым аллеям парка, наслаждаться запахом акаций, окружающей красотой наступающего утра.

И мы неторопливо бродили по улицам, останавливались на перекрестках, прощаясь с коллегами, болтали, смеялись, шутили.

Да и как могло быть иначе, ведь в нашей веселой компании были остроумный Ицик Фефер и мечтательный, чуть рассеянный Давид Гофштейн, шутник и балагур Файвель Сито. Мудрый Максим Рыльский и острослов Степан Олейник, мрачноватый с виду бывалый солдат Михайло Тардов, порывистый и несколько насмешливый Павло Усенко, немногословный Николай Ушаков, тихий Ицик Кипнис, задумчивый и нежный Микола Шпак и многие другие соседи нашего писательского дома. Им не надо было лезть в карман за острым словом и безобидной шуткой-прибауткой.

У всех было отличное настроение, и никто никуда не спешил. Приближался воскресный день, и можно будет дольше поспать. До рассвета остались считанные часы.

И все же пора было успокоиться. У каждого были свои заботы, планы на воскресный день.

Мы спохватились — надо было расставаться, не мешать людям, отдыхающим в этот поздний час. Мы поспешно распрощались и разошлись по квартирам. Пора, мол, и честь знать.

Кто тогда мог предположить, что это наша последняя мирная ночь, что через считанные часы над землей взметнется ураган, страшное пламя войны?!

Приближался рассвет 22 июня 1941 года.

Только улеглись спать, еще не успели даже задремать, как раздался жуткий гул моторов.

Усталость, сон как рукой сняло. Что случилось? Откуда такое нашествие самолетов? Неужели снова начались маневры и армия продемонстрирует свою готовность, умение защищать страну от врага, который собирался напасть на нас?

А гул все нарастал, пронесся над нашим домом. Казалось, пронесло, но вскоре мощные взрывы бомб потрясли землю, дом слегка вздрогнул, задрожали стекла, в серванте задребезжала посуда.

Что это? Неужели землетрясение? Несколько дней тому назад, совсем недавно такое у нас случилось. Люди выбежали из домов, с ужасом глядели на слегка качающиеся дома. Неужели повторяются подземные толчки? Снова послышался гром взрывов. Сильнее задребезжали стекла.

Я выскочил на балкон, посмотрел в ту сторону, откуда был слышен гром. На западе, на отдаленной окраине города, где дымились высокие заводские трубы, и за железной дорогой взвились черные тучи дыма. Гул все нарастал. В небе плыли, оглашая всю округу жутким грохотом, звоном, свистом, тяжелые бомбардировщики. Шли невысоко, словно на параде, стая за стаей. Вот они уже над головой. Отчетливо видны черные кресты на фюзеляжах. Немецкие бомбовозы. Они прошли над крышей нашего дома и где-то далеко отсюда обрушили свой смертоносный груз. Вспыхнули густые облака дыма, пыли, огня, пламени. Почернело небо. Земля сильнее задрожала. С вокзала доносились истошные гудки паровозов. Ожили улицы. Все вокруг зашумело, загалдело. По улицам со страшным свистом проносились пожарные машины, появились кареты «скорой помощи» — они спешили на окраину, где все уже было объято дымом и пламенем.

Сердце усиленно колотилось в груди. Неужели так нежданно-негаданно началась война? Немецкие бомбовозы над Киевом?! Это казалось страшным сном. Уже на окраине бушуют пожары.

Над нашим городом — тучи вражеских самолетов. Рвутся бомбы. Бушуют пожарища.

В домах, казалось, уже не оставалось ни живой души — все люди в нижнем белье, босые, раздетые высыпали на улицы, следя за тяжелыми бомбардировщиками, которые беспрепятственно летели на запад. Наш двор заполнили плачущие женщины, насмерть перепуганные ребятишки.

Со страхом в глазах они жались к стенам дома, к стволам деревьев, дрожали, плакали.

Чернее тучи стоял на пригорке Максим Рыльский, тревожно всматриваясь в ту сторону, откуда доносились взрывы тяжелых бомб. От одной группки к другой метался неугомонный Давид Гофштейн, глазами спрашивая у коллег, что происходит на свете, как такое могло случиться? Куда девались шутки и остроты Фефера? Совсем приуныл Тардов, бывалый солдат первой империалистической войны, воевавший с немцами в Карпатах в 1915 году и отравленный там, в окопах, ипритом.

Неугомонные остряки и балагуры, словно набрав воды в рот, молчали, глядя уныло на почерневшее от дыма небо.

Никто уже не спрашивал, что стряслось, всем было понятно, что невыразимая беда обрушилась на родную землю, что наступило ужасное испытание, и кто знает, чем все это обернется.

Все перемешалось — рыдания, проклятья, грохот вражеских самолетов, неистовый визг карет «скорой помощи», мчавшихся в ту сторону, где пылало небо от пожарищ, душераздирающий вой пожарных машин и несмолкаемый рев паровозов…

А небо с каждой минутой все больше мрачнело от черного дыма и копоти, все выше взметались огненные факелы пожаров.

В эти минуты люди как бы преобразились. Их сблизило общее горе, обрушившееся на страну. Все понимали, что настал грозный час, который перевернет всю нашу жизнь вверх дном, и каждый должен сделать выбор.

Мужчины, ни о чем не договариваясь, молча пошли домой, наскоро оделись и направились в писательский клуб, откуда лишь несколько часов тому вернулись. Надо было быстро определиться, занять свое место в строю защитников державы, каждый знал, что должен выполнить свой человеческий долг — пойти на фронт.

Несмотря на ранний час, в клубе уже собралось немало людей. С разных концов города сюда примчались возбужденные, взволнованные писатели, потрясенные случившимся, они негромко здоровались, напряженно всматриваясь в лица коллег, словно спрашивая друг друга, как быть? Как жить дальше?

Кто-то уже принес страшную весть о том, что немцы напали не только на наш город. В этот ранний час вдоль всей границы фашисты бомбят города, села, железнодорожные узлы, мосты и аэродромы. Идут кровопролитные, ожесточенные бои с немецкими танками и пехотой. Пролилась первая кровь…

В нашем клубе уже яблоку негде было упасть. Начался стихийный митинг. Люди выходили на сцену. С невыразимой тревогой за судьбу Родины, народа клеймили позором фашистских громил, призывали немедленно включиться в борьбу, объявляли себя мобилизованными, требовали выдать им оружие и отправить на фронт. Многие тут же написали рапорты в военкомат.

Некоторые из писателей прошли недавно курсы военной подготовки и получили воинские звания. Для нас, тогда молодых, вопрос был ясен — мы уходим воевать. Товарищи постарше, пожилые, отправятся на окраины города рыть противотанковые рвы, траншеи, окопы на тот случай, если вражеским танкам удастся прорваться сюда, хотя никто себе не представлял, что такое может случиться. Ведь каждый знал, что если враг нападет, он тут же будет разгромлен и воевать коль придется, то только на чужой территории…

Еще мы узнали, что старым писателям и нашим семьям, дабы их не подвергать опасности, предстояла временная эвакуация в глубокий тыл.

На следующий день большая группа молодых писателей разных национальностей — украинцы, русские, евреи, поляки, болгары — уже были одеты в солдатские мундиры, вооружены винтовками и пистолетами. Нетерпеливо ожидали приказа: влиться в армейские ряды, отправиться на фронт.

Надеялись люди на какое-то чудо, но тщетно. С нарастающей силой приближался ураган к городу. Шли бои на земле, в воздухе. Сунула страшная фашистская лавина по городам и селам, и с каждым часом сведения о наших потерях доносились все ужаснее. Никто не знал, не ведал, где фронт, где тыл. Толпы беженцев из окружающих городов и сел втягивались в столицу, надеясь тут обрести покой.

Сердце обливалось кровью, слушая сводки с фронта. Наши оставляли город за городом, и непонятно было, когда остановят фашистскую лавину.

Это были самые тяжкие дни в нашей жизни. Ни на йоту не оправдались предсказания и заверения военных чинов, что враг вот-вот будет остановлен и отброшен за пределы наших границ. Перенесем, мол, войну на вражескую территорию. Оказалось, нечем было вооружить солдат и добровольцев, которые рвались на фронт, чтобы отомстить коварному агрессору.

По железной дороге, по Днепру отправлялись эшелоны и пароходы с эвакуированными, с заводским оборудованием. Ужасна разлука с родными и близкими, сцены прощаний. Жутко глядеть на тучи вражеских бомбовозов с черными крестами на фюзеляжах, которые беспрепятственно шли на восток, неся нашим городам, людям свой смертоносный груз…

Мы успели отправить последними эшелонами наши семьи в глубокий тыл. Туда же отбыли наши друзья — пожилые и старые писатели. Грозным рассветом наша большая группа писателей-добровольцев отправилась на Южный фронт.

Вместе с нашими собратьями — украинцами, русскими — ушла воевать большая группа еврейских писателей. Среди них были люди моего поколения: Талалаевский, Гарцман, Забара, Альтман, Бородянский, Гольденберг, Лопатин, Редько, Коробейник, Гершензон, Шехтман, Шапиро, Дубилет, Чечельницкий, Тузман, Хирман; одесситы — Лурье, Губерман, Гельмонд, Друкер… С первых часов войны где-то под Перемышлем командовал пехотным взводом, отбивая вражеские атаки, талантливый поэт Григорий Диамант. Чуть позже ушли на фронт и наши пожилые крупные поэты — Эзра Фининберг, Хащевацкий, Меламуд, Аронский… Да разве всех перечислишь! Они были преданы своей Родине, и, когда нагрянула смертельная опасность, никто не задумался, ушел защищать ее.

По-разному сложилась судьба каждого из нас. Мы уехали вместе, но судьба разбросала нас по разным фронтам, армиям, частям. Немало погибло в жестоких боях, многие люди, сугубо штатские, проявили отвагу, смелость и были удостоены высоких боевых наград. На всех фронтах можно было встретить наших коллег— и под Сталинградом, и на Курской дуге, в Пинских болотах, в Померании, на Березине, Буге, на Висле и Одере, на Шпрее, у стен рейхстага, в Варшаве и Берлине…

Люди честно и беззаветно служили Родине, любили ее землю.

Немногие из наших товарищей возвратились после страшнейшей битвы домой, и никому в голову не приходило, что скоро настанет время, когда нас обвинят в предательстве, больше того, объявят врагами народа, буржуазными националистами, загонят в сталинско-бериевские концлагеря, тюрьмы, расстреляют, уничтожат.

Никому из нас, чудом оставшихся в живых, не снилось, что после такой неумолимой, жестокой проверки, проверки, как говорится, огнем, кровью, найдутся звери в человеческом облике, которые посмеют надругаться над нами!..

Нашлись!

И жестоко надругались.

Избежали издевательств только мертвые, погибшие, те, чьи имена высечены золотыми буквами на мемориальных досках, что висят на стенах писательского клуба в Киеве.

Да, очень мало из нас, чудом уцелевших, вернулись домой с войны продолжать мирный труд, к своим письменным столам. Побывавшие на коне и под конем, живые свидетели и участники великого народного подвига, переполненные впечатлениями, мы мечтали все пережитое и увиденное запечатлеть в новых произведениях. Верилось, что наряду с восстановлением разрушенных городов и сел, возродится и наша многовековая еврейская культура, культура всех народов — и больших, и малых, внесших огромный вклад в нашу общую победу, — надеялись, что снова зазвучит родное слово, песня, начнут выходить книги и журналы, возродятся театры, школы, искусство на родном языке, все будет как в былые добрые времена.

Понятно, что не сразу все удастся сделать, поднять уничтоженное фашистами из руин. К тому же нас осталось так мало.

Однако вскоре оказалось, что о возрождении нашей культуры, школы, искусства мы могли только мечтать. Высокие начальники, а прежде всего «отец народов», объявили, что мы, мол, строим коммунизм, а при таком обществе будет один-единственный язык на всех. Надо ассимилироваться…

Тупость великодержавников, относившихся с пренебрежением к святым чувствам народов, к их культуре, искусству, языку, внесла смятение в общество. Слышались робкие голоса протеста, но они тут же были пресечены. Смельчаков обвиняли во всех смертных грехах, отправляли за колючую проволоку, в тюрьмы и лагеря, чтобы неповадно было…

Начались чудовищные провокации, фабриковались «дела», и тысячи, десятки тысяч прекрасных, честных людей заполняли тюрьмы и лагеря, не представляя себе за что.

Ведомство Лаврентия Павловича не ошибается. Надо истребить врагов народа, кому, мол, неведомо, что с «приближением к коммунистическому обществу у нас будет все больше врагов народа…»

И конвейер репрессий был пущен на всю мощность. Казалось, что не будет конца-края этому произволу.

Мы верили в ленинскую национальную политику, влюбленные в свою культуру, искусство, язык; требовали, как могли, справедливости. С огромным трудом добились возвращения в Украину, в Киев, государственного еврейского театра, который мытарствовал в эвакуации, возвращения Кабинета еврейской культуры академии наук, других культурных учреждений, открытия журнала, газеты…

Нам часто намекали, что играем с огнем, идем против течения.

И все же вернулся наш театральный коллектив, театр имени Шолом-Алейхема, блестящий театр, известный во всем мире. Но оказалось, что нельзя подобрать в городе помещения… Было принято «мудрое» решение — отправить театр в Черновцы до лучших времен. И отправили. Вернулся Кабинет еврейской культуры при академии наук. Но он влачил жалкое существование. Был сокращен состав, резко урезан план его работы…

С огромным трудом удалось добиться в центре, в Москве, разрешения издавать в Киеве литературно-художественный альманах на еврейском языке, языке идиш. Это вместо нескольких журналов, издававшихся на Украине до войны…

Мы считали это крупной нашей победой, а чиновники посмеивались. Некоторые из них потирали руки и шепотом предвещали:

— Это плохо кончится. Пиррова победа… Наши недоброжелатели состряпают какую-нибудь кляузу, припишут «национализм», и все выйдет вам боком…

Меня назначили редактором альманаха. В редколлегию вошли писатели Нотэ Лурье, Матвей Талалаевский, критик-литературовед Хаим Лойцкер, прозаик Ихил Фаликман — все фронтовики.

Альманах с первых дней привлек внимание наших писателей не только Украины, но всех республик. О нем хорошо отзывались не только в нашей стране, но и за рубежом. Его читали в Америке, Канаде, Франции, Аргентине. Казалось, наконец-то возрождается наша древняя литература, родной язык. Но не тут-то было! С некоторых пор нам начали ставить палки в колеса. Большие препятствия чинили всякие цензоры, «знатоки» еврейской словесности, они грубо вмешивались в наши дела, в каждом произведении искали блох. Безграмотные чинуши, не имевшие никакого отношения к нашей культуре, языку, «глубоко изучали» каждое слово, «читали» страницы альманаха через увеличительное стекло, искали крамолу, «национализм» и еще черт знает что.

Руководство Союза писателей, возглавляемое тогда Максимом Рыльским, Миколой Бажаном, не раз заслушивали наши отчеты, давали высокую оценку работе, отмечали, что издание пользуется большим вниманием читателей, а произведения, печатающиеся в нем, стоят на высоком идейно-художественном уровне. Мы продолжали улучшать свое издание, делали альманах живее, интереснее.

Казалось, никаких претензий к нашей редакции не могло быть.

Вполне естественно, что еврейские писатели Украины активно сотрудничали с еврейской московской газетой «Эйникайт» («Единение»), основанной в начале войны и игравшей большую роль в возрождении национальной культуры, мы были связаны и с еврейским альманахом «Родина», выходившем в Москве. Кстати, из-за отсутствия в Киеве полиграфической базы, еврейского шрифта мы печатали первые номера нашего альманаха «Дер штерн» («Звезда») в Москве. Вместе с нашими московскими коллегами — еврейскими писателями — проводили во многих городах страны литературные вечера, сотрудничали с Еврейским антифашистским комитетом, созданным в начале Отечественной войны в Москве и внесшим свой вклад в борьбу с фашизмом, в частности, комитет организовал сбор средств в пользу Советской Армии в разных странах мира. В 1943 году в Соединенные Штаты Америки, Англию, Канаду, Бразилию были направлены посланцы нашей страны — великий актер, председатель Еврейского антифашистского комитета Соломон Михайлович Михоэлс, известный народный поэт Ицик Фефер, которые провели огромную работу за рубежом по сплочению антифашистских сил мира, сбора средств для нашей страны. Миссия нашей делегации была высоко оценена всемирной общественностью, а также в нашей стране. Комитет, который проводил в стране и за рубежом большую работу в пользу скорейшего разгрома фашистских захватчиков, пользовался огромным авторитетом. Сюда входили крупнейшие деятели культуры, искусства, ученые, поэты, художники, военные, рабочие, колхозники.

Никто, однако, не представлял себе, что по указке «мудрого отца и учителя» Сталина готовилась страшнейшая провокация против Еврейского антифашистского комитета, фабриковалось чудовищное «дело» против огромной группы представителей лучшей части нашей интеллигенции, людей с мировым именем.

Началось это с того, что 13 января 1948 года в городе Минске под колесами грузовика погиб Соломон Михайлович Михоэлс.

Великий актер, общественный деятель прибыл сюда, чтобы посмотреть спектакль, выдвинутый на соискание Сталинской премии. А Соломон Михоэлс был членом комитета по премиям…

«Трагическая смерть великого человека!»

Весь мир был потрясен этим известием.

Что за нелепая смерть! Еще совсем недавно Михоэлс играл на сцене своего театра Короля Лира. Все были восхищены его игрой. Он пребывал в прекрасной форме, в ореоле славы, ни на что не жаловался, только на то, что нет свободного времени для творчества, был здоров, бодр, энергичен, накануне смотрел новую постановку в Государственном театре Белоруссии и ни с того ни с сего — «трагически погиб» на безлюдной разрушенной улице Минска… Под колесами грузовика… «Убили с целью ограбления» — такая версия была пущена чекистами. Но странное дело: «грабители» ничего не взяли из карманов своей жертвы, даже золотого портсигара и дорогих часов, подаренных великому актеру и режиссеру в Америке. Удивительные грабители…

Люди догадывались, что это было необычное убийство, трагическая смерть. Также понимали, кто является вдохновителем и исполнителем этой дикой смерти.

С годами стало известно, как это произошло, ибо тайны не могут существовать вечно. Об убийстве великого актера рассказала в своих воспоминаниях дочь Сталина — Светлана Аллилуева. Она в тот далекий вечер сидела дома, готовясь к лекциям. Раздался вдруг телефонный звонок. Отец снял трубку. Видно, звонил Берия. Что именно тот говорил, Светлана не слышала, но уловила ответ отца: «Не лучше ли ему устроить автомобильную катастрофу?»

Указание «великого друга народов» было тут же выполнено.

Утром Светлана встретила в школе свою знакомую, дочь Михоэлса. Та была вся в слезах. Рыдая, она поведала:

— Ночью грузовая машина в Минске убила моего отца…

И Светлана поняла, о ком шла вчера речь, когда отец разговаривал по телефону с Берия.

Не успели еще оплакать смерть великого актера, как начались дикие репрессии против его друзей, приятелей, коллег, против целого народа, его культуры, искусства.

Крупнейшая общественная организация страны, Еврейский антифашистский комитет, у колыбели которого стоял человек с мировой славой Соломон Михайлович Михоэлс, был объявлен шпионским центром, агентурой империализма, антисоветской организацией. И тут же ликвидирован. В те же дни было разгромлено старейшее еврейское издательство «Дэр эмес» («Правда»), издававшее произведения еврейских писателей страны, был учинен погром в редакции единственной еврейской газеты «Эйникайт» («Единение»), всемирно известный ГОСЕТ — театр Михоэлса, последние учреждения еврейской культуры.

Наряду с этим произволом были брошены в тюрьмы сотни еврейских писателей, художников, ученых, журналистов, лучших представителей еврейской культуры. Шла дикая вакханалия арестов, репрессий по всей стране. Бушевал дикий террор.

Сфабриковав беспрецедентное так называемое «дело» еврейского антифашистского комитета, что возмутило мировую общественность, бериевские душегубы начали поход против целого народа.

По указке «мудрого вождя и учителя» Иосифа Сталина в один день, 12 августа 1952 года, в бериевских тюремных подвалах после страшных, изощренных пыток были казнены наши прекрасные поэты и прозаики, известные во всем мире: Давид Бергельсон, Перец Маркиш, Давид Гофштейн, Лейб Квитко, Ицик Фефер… С десятками видных поэтов и прозаиков расправились еще раньше.

С тех пор во многих странах мира день 12 августа отмечают как день всенародного траура…

Как известно, после Москвы Украина являлась вторым крупным центром еврейской культуры и литературы.

Это родина классиков Шолом-Алейхема, Менделе Мойхер-Сфорима, отца еврейской драматургии Аврама Гольдфадена… Его пьесы, комедии не сходят со сцен многих театров мира. На Украине родились и творили романисты Давид Бергельсон, Нистер, а также современник и друг Шолом-Алейхема Мордухай Спектор. Здесь — родина Нахмана Бялика, великого поэта. Его произведениям дал высокую оценку Максим Горький. После революции на этой земле выросла большая плеяда талантливых еврейских писателей, поэтов, прозаиков, литературоведов. Тут жили и творили основоположники советской литературы Ошер Шварцман, Перец Маркиш, Давид Гофштейн, Лейб Квитко, Ицик Фефер, крупнейшие прозаики Давид Бергельсон, Нистер, Липа Резник, Орлянд, Ицик Кипнис, Даниэль, Альбертон, Hoax Лурье. Они воспитали большую группу самобытных молодых поэтов и прозаиков, которые украсили своими книгами еврейскую и многонациональную литературу — Нотэ Лурье, Ханан Вайнерман, Айзик Губерман, Шика Дриз, Арон Вергелис, Матвей Гарцман, Гершензон, Диамант, Талалаевский, Гонтарь, Шехтман, Балясная, Фининберг, Меламуд, Друкер, Бухбиндер, Бейдер, Могильнер, Альтман, Забара, Табачников, Лопата, Бородянский…

Этот список можно продолжать.

Здесь, в Киеве, во все времена — до революции и после — были десятки еврейских школ и высших учебных заведений, театры, издательства, Институт еврейской культуры при Украинской академии наук… Здесь издавались книги, журналы, газеты…

Естественно, именно сюда направил свою отравленную стрелу «мудрый отец народов» — добить остатки еврейской культуры.

После злодейского убийства Михоэлса, разгрома антифашистского комитета, культурных учреждений и органов печати Москвы кровожадный Берия перенес свою деятельность на Украину и другие республики, где теплились остатки очагов еврейской культуры. Были брошены в тюрьмы, лагеря почти все писатели, журналисты, ученые, актеры, интеллигенция.

Первой жертвой этого страшного геноцида стал выдающийся поэт, классик еврейской поэзии Давид Гофштейн, поэт с мировым именем. Какой вклад внес этот удивительный мастер слова в многонациональную литературу не только своими двадцатью томами поэзии, но и блестящими переводами на родной язык «Кобзаря» Тараса Шевченко, многочисленных произведений Леси Украинки, Ивана Франко, современников Гофштейна — Максима Рыльского, Павла Тычины, Миколы Бажана, Владимира Сосюры, Николая Ушакова, Олеся Гончара, с которыми поэт был связан братской дружбой!

Давид Гофштейн воспитал большую плеяду молодых, талантливых поэтов, дав им путевку в жизнь. Его дом был всегда открыт для них. Это был подлинный народный поэт, большой благородной души и сердца.

И к такому поэту, человеку, общественному деятелю в один ненастный осенний день 1949 года ворвались блюстители порядка, учинили обыск, точнее погром, разорили уникальную библиотеку, растоптали рукописи, все написанное им, швырнули его в «черный ворон» и потащили в тюрьму, даже не сказав, за какие грехи.

Неслыханное варварство!

Мы были потрясены, узнав, какая судьба постигла нашего друга, учителя. Были потрясены страшной несправедливостью и беззаконием.

Давид Гофштейн — за решеткой!.. Это никак не укладывалось в голове. Надо немедленно писать жалобы, телеграфировать в Москву, в Кремль, поведать о чудовищной несправедливости. Должно быть, думали мы, вождь не знает, не ведает, что творят его подручные из органов. Тогда ведь никто себе не представлял, что все преступления совершаются с его ведома, по его личной указке, поэтому его подручные действовали так жестоко, безнаказанно и нагло!

Пойти жаловаться? Но на кого, кому? Завтра и ты можешь оказаться в застенках КГБ, тебя объявят пособником врага народа растопчут, растерзают, скрутят в бараний рог так, что ты и вздохнуть не успеешь. Как, мол, ты посмел писать жалобы, не веришь компетентным органам? Клевещешь на них? Вот и получай десять-пятнадцать лет!..

Не успели мы прийти в себя после первого удара, обрушившегося на еврейскую культуру, как бросили в тюрьму одного из старейших мастеров слова, прекрасного писателя-прозаика Ицика Кипниса. Честного, благородного человека. Через какое-то время арестовали выдающегося профессора-филолога, ученого, член-кора Академии наук Илью Спивака, руководителя кабинета еврейской культуры Академии наук, автора многочисленных исследований о языке. Не спасло ученого и то, что он много лет работал над книгой — монографией под названием «Стиль трудов Сталина»…

Тут же прикрыли Кабинет еврейской культуры, ликвидировали все его секции, разорили богатую библиотеку и ценнейший архив, все выбросили в сырой подвал…

Вслед за разгромом бросили в тюрьму, объявив врагами народа, всех сотрудников учреждения, критиков-литературоведов, работающих в кабинете, — Лойцкера, Межирицкого, Лернера, Майданского, Веледницкого и других; честнейших ученых, писателей, поэтов отправили за решетку…

Перестал существовать последний очаг культуры в столице Украины, уникальное заведение. Как уже было сказано выше, богатейшую библиотеку, где были собраны бесценные документы многих веков, научные труды большого актива ученых просто выбросили в сырой подвал, где многое из этого клада погибло, сгнило…

Вскоре и меня, главного редактора альманаха «Дер Штерн» («Звезда»), а прежде — редактора ежемесячного журнала «Советише литератур», вызвали «на ковер» сперва на заседание президиума Союза писателей. Оказывается, туда поступило строжайшее указание из «большого дома»: разобраться, заслушать, закрыть.

Руководители Союза были явно растеряны. Они знали, что означает указание сверху: «Разобраться»… К тому же на заседание пришли какие-то строгие деятели, видно, из компетентных органов, которых называли у нас «реалисты в штатском». Открыл заседание высокий чиновник, недавно присланный «сверху» командовать литературой, человек мрачный, злой, сроду не улыбавшийся, мало разбиравшийся в литературе — Золотоверхий по фамилии.

Он неторопливо поднялся с председательского кресла, окинул меня злобным взглядом и заявил, что, мол, я как редактор потерял «большевистскую бдительность», печатал и печатаю произведения «врагов народа», стало быть, я окружен и попал в сети буржуазных националистов, шпионов, агентов мирового империализма, участников контрреволюционных заговоров, которые хотели свергнуть советскую власть… Короче говоря, поступило предложение альманах закрыть, а что касается его главного редактора, то бишь меня, а также членов редколлегии, то вопрос будет решаться компетентными органами…

Что это означало, сидевшим в зале было понятно без слов.

Опустив головы, писатели пытались что-то сказать, спросить, но председательствующий успокоил всех, сказав, что не рекомендовано открывать прения, что вопрос и так вполне ясен, а что касается редактора, то есть компетентные органы, которые как-нибудь разберутся. Партия им доверяет…

Потрясенный, я покинул здание. Слово не дали сказать. Оставалось одно — ждать своей участи, окончательного приговора за то, что редактировал такой «страшный альманах», печатал произведения и дружил с такими опасными «врагами народа», как Давид Гофштейн, Ицик Фефер, Лейб Квитко, Ицик Кипнис, Перец Маркиш, Давид Бергельсон — гордость нашей литературы…

Началась новая волна арестов еврейской интеллигенции. Страшно было спать по ночам. Люди прислушивались, не останавливается ли возле парадного «черный воронок». Не было ночи, чтобы из нашего писательского дома кого-либо из коллег не забирали.

Из Москвы и других городов приходили жуткие известия. Свирепствовали сподвижники Берия. Операция по очистке общества от «врагов народа» шла бешеными темпами. В тюрьму были брошены наши лучшие писатели — Маркиш, Гофштейн, Бергельсон, Нистер, Квитко, Нотэ Лурье, Галкин, Альтман, Кипнис, Талалаевский, Балясная, Шехтман, Забара, Губерман, Веледницкий, Пинчевский, Межирицкий, Гонтарь, Гордон… Разве можно перечислить всех моих коллег, брошенных за решетку, ни в чем не повинных писателей, большинство прошедших огонь войны, награжденных боевыми орденами и медалями?