Встреча не состоялась

Прошло немало времени. Мое усердие дало неплохие результаты, и я наконец почувствовал, что могу встретиться со своим консультантом…

Между тем время было напряженное. Всех лихорадило. Все чаще проходили собрания студентов, преподавателей. Порой они затягивались до глубокой ночи. Речи были горячие. Ругали друг друга, обвиняли в отсутствии большевистской бдительности, в ослаблении борьбы против вражеских элементов, оппозиционеров и уклонистов.

В коридорах тревожно перешептывались. Узнавали об арестах знакомых. Люди пытались понять, откуда вдруг появилось в стране столько вражеских элементов? Какие цели они преследуют? На шумных собраниях исключали из партии и комсомола студентов и преподавателей, выражали им политическое недоверие. Отстраняли от учебы молодых ребят за то, что их родители оказались «врагами», репрессированы. Вспоминали о тех, кто когда-то высказался неодобрительно о делах в институте, о порядках в подшефных колхозах; многим приходилось отрекаться от своих прошлых «ошибок», публично отказываться от неблагонадежных родителей и родственников. Газетные полосы были заполнены материалами о процессах против разного рода уклонистов, саботажников, вредителей.

В эти дни я несколько раз встречал моего профессора. Он сидел на собраниях тихо, стараясь оставаться незамеченным. Его чисто выбритое, загорелое лицо было мрачным. Раньше он любил выступать, заводил дискуссии, разговаривал со студентами, а теперь все больше держался особняком от всех, стал молчаливым и хмурым.

Я замечал, что профессор чем-то встревожен, но надеялся, что это ненадолго и не связано с мрачными событиями, которые происходят вокруг нас.

Профессор принадлежал к тем людям, которые вкладывали душу в любимое дело, он был влюблен в литературу, искусство, и ничто иное его не волновало: в политику не вмешивался, не занимался общественными делами, и ни в каком политиканстве его нельзя было заподозрить.

Я откладывал нашу с ним встречу, но постепенно вопросов накопилось столько, что дальше ждать было нельзя.

Профессор внимательно листал свою записную книжечку, куда заносил самые важные пометки, она заменяла ему календарь. Долго расспрашивал меня, когда мне удобнее прийти к нему, словно главным действующим лицом в этом деле был не он, а я.

Наконец, мы договорились о дне и времени у профессора дома.

Зная, что он исключительно пунктуальный человек и не терпит опозданий, — у него дорога каждая минута, — я постарался быть предельно точным, прийти вовремя, не опаздывая.

Стояло бабье лето. В один из таких дней вечером, когда с деревьев щедро падали созревшие каштаны, я отправился в небольшой тихий переулок на улице Чапаева, что неподалеку от Владимирского собора. Солнце закатилось за горизонт, озаряя небо пламенными полотнищами. Пятиэтажный дом стоял на углу, окруженный высокими тополями. Я вошел в прохладное парадное и стал неторопливо подниматься на последний, пятый, этаж.

Шел с каким-то странным, тревожным предчувствием, думая о том, с чего начать разговор. Вопросов набралось у меня немало, и в голове все путалось. Я часто встречался с профессором в институте, на собраниях, но не представлял себе, как буду себя чувствовать в его кабинете. Поэтому поднимался по высоким ступеням, испытывая все большую робость.

У самых дверей остановился, переводя дыхание. Как на грех, электрическая лампочка еще не горела, и искать кнопку звонка пришлось ощупью.

Осторожно нажал на кнопку и услышал гулкий звонок. Затаив дыхание, я стоял в ожидании и прислушивался к тишине. Шагов не слышно, полное безмолвие. Я огляделся, затем снова нажал на кнопку звонка, приложил ухо к замочной скважине, удивляясь, почему нет ответа? Я стал беспокоиться: не ошибся ли адресом? Может, пришел не вовремя и дома никого нет? Подумал с минутку — нет, вроде ничего не напутал, пришел точно в назначенный час. Решив, что просто плохо работает звонок, я стал колотить в дверь кулаком, сперва робко, потом сильнее.

То же самое. Никакого ответа! За дверью не слыхать ни шагов, ни кашля. Мертвая тишина. Никто не откликается.

Меня охватило волнение. Что могло случиться? Неужели профессор забыл, что назначил мне встречу? Не в его привычке подводить людей. К тому же он сделал пометку у себя в записной книжке. Я давно знаю его. Он не роняет слова на ветер. У него слово — закон.

К тревоге, охватившей меня, прибавилась еще и досада. У меня на сегодня было намечено столько дел, но я все отложил ради этой встречи. Если она не состоится, рушатся все мои планы!

И я, набравшись духу, стал еще сильнее колотить кулаком в дверь.

Послышались робкие шаги в соседней квартире. Дверь осторожно приоткрылась, и за цепочкой, в тускло освещенном коридорчике показалось сморщенное старушечье лицо, испуганные, прищуренные глаза, глядевшие за стеклами старомодных очков.

— Просто житья нет! — пробурчала строгая старушка, вытирая полотенцем руки. — С самого утра тарахтят… Ни тебе отдыха, ни покоя… — И, окинув меня недовольным взглядом, спросила сердитым скрипучим голосом — Чего вы колотите в дверь, молодой человек? Что вам угодно?

Я ответил. Старуха пронзила меня насквозь своими глазами.

— Ась, значится, профессор Перлин вам понадобился? — Она покачала седой головой, испуганно огляделась по сторонам, словно собиралась поведать мне необычную тайну, и прошептала, кивая на дверь соседа — Разве вы не видите? Присмотритесь-ка получше…

Луч света из-за спины старушки упал на дверь профессора, и я ужаснулся, увидев на ней большую сургучную печать.

Она заметила, как я оторопел, сняла с двери цепочку и, не сводя с меня испуганного взгляда, который тут же смягчился, зашептала:

— Вот так, молодой человек… Времена настали… Ни Бог, ни царь и ни герой… Как поется в песне… — Она снова покачала головой и вышла ко мне. — А вы, извините, кем приходитесь профессору? Родственник или знакомый?

— Нет, мамаша, — робко ответил я, — просто студент… Это мой… учитель…

— Ах, вот как… Ну, ну, студент, значится… Да, много ходило к нему студентов… По науке, значится… Душа-человек. Другого такого тиллигента, как он, нет во всем нашем доме. Иной пройдет и не глянет в твою сторону, а этот всегда остановится, низко поклонится, да еще руку пожмет… Давно мы с ним соседи. — Она умолкла, поняла, что не о том говорит, и, вытирая слезу, пробежавшую по морщинистой щеке, продолжала так же шепотом — Ночью они ввалились к нему. Перевернули все вверх дном, настоящий погром учинили, искали что-то, Бог знает что они там искали, а у него одни книги да журналы. Что они могли найти? Под утро кончили обыск и потащили его с собой, затолкали в черную будку и покатили холера их знает куда. С балкона видала, как его повезли… Потом вышла мусор вынести и встретила дворника, Мустафу. Говорю ему: «Ты же там был с ними, за понятого, за что они нашего профессора?» А он в ответ: «А рази его одного? Теперя всю тиллигенцию забирают… Сказали: враг народа, мол, власть советскую задумал повалить». Вот так, был человек — и нет человека!.. — Она кивнула на опечатанную дверь квартиры профессора и с тревогой закончила — Иди, сынок, отсюда, иди… Неровен час, они могут вернуться, тогда беды не миновать… И тебя могут забрать за связь с врагом…

Она махнула рукой и захлопнула за собою дверь.

Я стоял, как прикованный к месту, и глядел на сургучную печать. Сердце обливалось кровью. Не укладывалось в голове то, что мне рассказала соседка: «Затолкали в будку и увезли… Враг народа…» Слезы наворачивались на глаза. Какая страшная участь постигла этого замечательного человека!..

Как же мне быть? Может, спуститься к дворнику и расспросить, как все было? Не передал ли чего для меня профессор перед тем, как его вывели к «черному ворону»? Боже, что это происходит в мире? Профессор Перлин, благороднейший ученый, за тюремной решеткой! За что? Почему? Как это возможно?

Я почувствовал себя ничтожным и слабым. Чего я тут стою, когда совершилась несправедливость, растоптали человеческую честь и достоинство? Надо бежать туда, где находится тюрьма, стучаться в дверь, требовать, чтобы профессора выпустили. Но если сделать такой шаг, тебя тоже тут же бросят в тюрьму, скажут, что ты такой же враг, как и профессор, что ты с ним состоишь в одной контрреволюционной организации, и никто не посмеет заступиться за тебя…

И я понял, что бессилен, хотя готов был дать голову на отсечение, что он ни в чем не виновен!

Я постоял перед дверью, горько вздохнул и спустился вниз.

Старался идти, держась подальше от людей, боялся встретиться со знакомыми. В голове роились мысли, одна другой страшнее. Боже, что происходит на твоей грешной земле?!

Совсем недавно арестовали большую группу украинских писателей, которых я лично знал. Честнейшие советские патриоты, они сражались на фронтах гражданской войны за советскую власть, а затем трудились на ниве литературы. Олекса Влизько, Григорий Косинка, Дмитрий Фалькивский… В один день их обвинили «врагами народа» и казнили. Бросили за решетку молодого еврейского прозаика Абрама Абчука, участника гражданской войны Хаима Гилдина за то, что он имел неосторожность в одном из своих стихов написать, что в сельсовете на стене висел портрет Сталина, неумело нарисованный самодеятельным художником.

Люди жили в постоянном страхе. Не спали ночами, ждали… сами не зная чего.

Я тоже потерял покой. Все мне было не мило. Забросил учебу, перестал писать, не мог взять в руки перо. О чем бы ни подумал, возвращался к мысли: мы живем в страшное время. А по радио по утрам звучала одна и та же песня: «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек!»

Наш институт напоминал дом, откуда только что вынесли покойника. Студенты и преподаватели ходили как в воду опущенные, словно все были повинны в чем-то ужасном. То тут, то там по углам собирались кучками и перешептывались, разводили руками, вполголоса спорили, испуганно озираясь, не следят ли за ними, не подслушивают ли?

— Подумать только! Профессор Перлин — враг народа?!

— Это же не лезет ни в какие ворота!

— Разве можно заглянуть человеку в душу? В тихом омуте черти водятся…

— Сталин учит: чем ближе к социализму, тем больше врагов…

— Ну, конечно… Классовая борьба усиливается…

— Без причины в тюрьму не сажают…

— Это еще надо доказать…

— Раз забрали, значит, все доказано!

— Рано так говорить… Суд решит…

— Если окажется, что ошиблись, он вернется домой…

— А вы хоть одного встречали, кто бы возвратился? Оттуда не возвращаются…

— Раз взяли — это уже конец. У нас в Кобеляках говорят: не ешь чеснока, не будет вонять изо рта.

— Кто бы мог подумать! Внешне был такой ангелочек, добренький, хоть к ране прикладывай… Хитро маскировался!

— Прекратите болтовню!.. Закусите языки… Хватит!

Люди умолкали, расходились и тут же снова собирались группками. Необходимо усилить бдительность… Помогать органам разоблачать замаскированных врагов.

Мрачными, озлобленными были и руководители факультета. Не находила себе места Элеонора Давидовна, самая бдительная коммунистка, которую мы прозвали «легальной марксисткой». На всех собраниях она выступала первой — обрушивалась на преподавателей, которые прозевали очередного «врага народа». Люди поносили друг друга, не стесняясь в выражениях, вчерашние ученики клеветали на своих учителей, стремясь выгородить себя.

То и дело повторяли — мы потеряли большевистскую бдительность, разрешали «врагам народа» засорять мозги молодому поколению. Где же были наши глаза и уши, когда профессор Перлин отравлял студентов буржуазной идеологией, а мы были глухи и немы!

Это не ограничивалось разговорами, — ни в чем не повинных людей исключали из партии, профсоюза, комсомола, снимали с работы, отчисляли из института, запрещали защищать диплом.

Вскоре в деканате уже сидели новые люди, отличившиеся в борьбе с «вражескими элементами», не потерявшие бдительность. По-прежнему на своем месте декана оставалась лишь непоколебимая Элеонора Давидовна. Никто лучше ее не разоблачал «вражеские элементы», которые проникли в наши ряды.

На какое-то время я позабыл о своей дипломной работе. Мне никто не напоминал о ней, и я тоже молчал. Авось как-то пронесет.

Однако меня снова вызвали в деканат, где назначили нового консультанта, который поможет мне написать дипломную работу, при этом добавили, что это исключительно эрудированный человек.

— Кто же будет моим новым консультантом? — спросил я.

— Профессор Макс Эрик.

— Кто? Сам Макс Эрик?!

Сначала я даже не поверил. Имя этого знатока западноевропейской и древней еврейской литературы было известно далеко за пределами Киева.

Коренастый, круглолицый, очень подвижный, в пенсне, лет сорока, выглядел исключительно интеллигентно. На его добродушном лице постоянно блуждала мягкая улыбка.

Это был человек из легенды. Вырос он в Польше, в зажиточной еврейской семье, рано покинул отчий дом, примкнул к революционному молодежному движению, стал бродячим студентом, учился в Австрии, в Лондоне, Париже, учился и работал. Затем стал специалистом по западноевропейской древней и еврейской литературах, опубликовал много научных трудов, его приглашали в крупнейшие университеты мира. Но Эрик с ранних лет был влюблен в Советский Союз и считал, что его место там. В конце двадцатых годов, бросив все, он переезжает сперва в Минск, потом в Киев. Его пригласили работать в Академию наук и одновременно преподавать в университете.

В Киеве, в Институте еврейской культуры при Украинской академии наук, Макс Эрик возглавил кафедру литературы. Мы, студенты, охотно посещали его лекции и были в него влюблены. Трудно было найти в нашем городе другого такого крупного ученого-литератора.

Его слушали с восторгом. Он отвечал на все наши вопросы, охотно помогал, когда к нему обращались за помощью. Каждая его лекция была для нас праздником.

Теперь можете себе представить, с какой радостью я узнал, что профессор Макс Эрик согласился быть моим консультантом по диплому.

Я был в восторге, все отложил в сторону и занялся только своей работой.

Макс Эрик часто останавливал меня в коридоре института и расспрашивал, как идут дела, просил не стесняться, беспокоить его, рекомендовал необходимые книги и статьи, давал полезные советы. Это был необычайно работоспособный человек, он обладал феноменальной памятью, мог цитировать наизусть поэмы крупнейших поэтов.

Как-то мы договорились, что я приду на консультацию к нему домой ровно через неделю. Лучше всего утром, на свежую голову. «Все добрые дела хорошо начинать с утра», — заметил Макс Эрик. Он будет меня ждать к девяти часам. Жил он на Левашовской улице, в небольшом особняке во дворе Института еврейской культуры Академии наук.

Тихим осенним утром я спешил на встречу со своим именитым консультантом. Ничто, казалось, не предвещало беды. Накануне я видел Макса Эрика. Он был, как обычно, в добром настроении, улыбчив, весел, полон сил и энергии.

В палисаднике перед особняком лежали прибитые первой паморозью пожелтевшие листья, среди них сверкали поздние краснощекие яблоки, упавшие с яблонь.

Тут же под деревом стоял небольшой столик, на котором лежали книги, должно быть, профессор недавно здесь работал. Я на мгновение задержался, рассматривая этот романтический уголок, и направился к небольшому коттеджу с деревянной лестницей, ведущей на второй этаж, где жил профессор со своей семьей.

И тут почему-то у меня заколотилось сердце в груди, какая-то непонятная тревога вдруг охватила меня.

Я поднялся по скрипучим деревянным ступенькам на второй этаж, переступил порог узкого удлиненного коридора — и ужаснулся! Мебель была перевернута, на полу валялась вешалка с одеждой, громоздились кучи книг, газет, журналов. Я оторопел. Что произошло? Посмотрел направо, на дверь кабинета профессора; она была заперта, а на ней красовалась сургучная печать, такая же, какую я недавно видел на двери моего первого консультанта…

Ужас охватил меня. Неужели и Макса Эрика постигла та же участь, что и профессора Перлина? Человека с мировым именем, который отказался от кафедры в Кембридже, от Оксфорда, Лондона, Парижа и прибыл в нашу страну, чтобы передать свои знания советской молодежи?

Я стоял, ожидая, что кто-нибудь выйдет ко мне и все объяснит.

Вдруг услышал из соседней комнаты приглушенный кашель, стоны, плач. Я направился туда и увидел молодую женщину с взлохмаченными волосами, опухшим от слез лицом, в халате и туфлях на босу ногу. На полу просторной комнаты валялись распоротые подушки, перевернутые стулья, сорванные со стен картины. Казалось, здесь недавно топтался табун слонов… Я сразу не узнал жену Макса Эрика. Передо мной стояла надломленная женщина. Несколько дней назад я встретил ее в оперном театре — стройная, подвижная женщина в темно-голубом платье вызывала завистливые взгляды мужчин и особенно женщин. А теперь передо мной сидела старуха. Как может измениться человек, когда на него неожиданно обрушивается беда!

Долгим взглядом смотрела она мимо меня, в пустоту, слегка покачивая головою. Потом, кажется, узнала меня.

— Скажите мне, что происходит в этой стране? — обратилась она ко мне. — Разве ж так можно? Макс всю жизнь рвался сюда, всю свою душу отдавал работе. И вот… Оказался за решеткой… Макс Эрик — преступник?! Какая чушь!

Я пытался ее успокоить, что-то мямлил, подыскивая какие-то слова, но они казались неубедительными, бледными, я почувствовал, как горький ком застрял у меня в горле. Что я мог ей ответить?

Она понимала, что я ничем не могу ей помочь, очевидно, вспомнила, что в это утро ее муж назначил мне встречу, и, придя в себя, сказала:

— Они перевернули весь дом, просмотрели рукописи, бумаги и книги Макса… Забрали его, бедняжку. Ну, скажите мне, за что? Он всей душой рвался сюда, хотел помочь строить социализм. Вот она, новая жизнь… Скажите, куда мне идти? У кого искать правды? Есть ли в этой стране справедливость?

Я стоял, комкая в руках свою помятую кепку, не находя слов, как ее успокоить.

— Вышло какое-то недоразумение… Ваш муж вернется… как только выяснится… — механически бормотал я первое, что взбрело мне на ум.

— Дорогой мой, — оборвала она меня, — я ведь не ребенок и не надо меня успокаивать. Они только что ушли из моего дома. Я видела, что творили эти дикари. Один из них, видно, их начальник, сказал мне: «Мадам, вы еще молоды и красивы, найдете себе другого и устроите свою жизнь»… У меня не нашлось сил плюнуть этому негодяю в лицо…

Не помню уже, что я сказал на прощанье, как вышел из дома.

Неторопливо шагал по улице и думал — все-таки мне повезло. Явись я в этот дом на несколько часов раньше, блюстители закона бросили б и меня в «черный ворон» вместе с профессором…

И еще я думал: «Что же происходит в нашей стране?»

До этого страшного утра я никогда не болел, а тут вдруг слег. Две недели не мог подняться с постели, приходили врачи из студенческой поликлиники, щупали меня, меряли температуру и никак не могли установить диагноз…