Квазимодо

Квазимодо…

Так окрестили тут нашего старшего надзирателя Потапыча — тучного, рослого, мешковатого детину с массой оспинок на крупном мясистом лице и приплюснутым багровым носом, свидетельствующим о том, что он любит заглядывать в чарку.

Чем и когда заслужил он такую честь — называться Квазимодо, — трудно сказать. Но это прозвище прилипло к нему, должно быть, на вечные времена.

Поди узнай, кто первым припаял ему эту кличку, когда через это «святое чистилище» прошли десятки тысяч узников.

Квазимодо…

И пошло и поехало!

Говорят, он очень долго сам пытался узнать, что обозначает это слово. Шутя, ему давали разные объяснения, но он толком ничего не узнал, не понял, терялся в догадках, не смог в точности определить — хорошо это или плохо, но со временем примирился и махнул рукой, мол, хрен с ним! Хоть горшком называй, только в печь не сажай…

Его так величали не только заключенные, но и коллеги надзиратели, начальники, и это ему льстило.

И тогда он окончательно с этим примирился, перестал злиться.

Некоторые ему говорили, что это что-то итальянское то ли французское, а коли так — то пущай!

Случилось это много лет тому назад. Тогда в тундре только протянули первую сеть колючей проволоки и поставили первые сторожевые вышки, разбили первые бараки.

Потапыч хорошо помнит, как сюда пригнали со всех концов страны толпы «агентов мирового империализма», «шпионов», «диверсантов» — одним словом, врагов народа. Потапыч тут начинал свою службу в охране. Нашелся один чудак из зеков, не то француз, не то итальянец — разве поймешь их, когда все говорят на непонятных языках. А этот чудак сразу не понравился Потапычу и он сразу же, с ходу втиснул его в карцер — пусть погуляет…

Тому французу или итальянцу тоже не пришелся по душе суровый, злой надзиратель. Он покосился на блюстителя порядка и что-то пролепетал непонятное, чего Потапыч не смог раскусить, но уловил одно слово: «Квазимодо». Сперва оно Потапычу не понравилось, и он влепил оплеуху зеку. Но когда тот объяснил, что это имя одного героя из книги, надзиратель успокоился. Даже просиял, как утренняя зоря. Ему нравилось слово «герой». Ему давно хотелось стать героем и получить медаль. Возможно, он им и стал бы, если б согласился пойти на фронт, когда началась война. Несколько охранников тогда ушли добровольно на войну, и Квазимодо мог бы последовать их примеру, но его почему-то на фронт не тянуло. Он чувствовал себя неплохо и здесь, в лагере. Тут он имел вес. Зеки дрожали, увидав его близко, а там, на войне, стреляют, могут ранить, убить, а тут, что ни скажи, живым останешься…

Вскоре он убедился, что поступил мудро. Когда в лагерь прибыли первые проштрафившиеся фронтовики, которые высказались в своих частях о том, как плохо наши военачальники ведут войну — мол, отступаем, кругом неразбериха. Людей обвинили в пораженческой пропаганде и отправили на Крайний Север отбывать наказание. «Пораженцы» и рассказали, что творится на фронте, как там хозяйничают немецкие танки и самолеты, как целые дивизии попадают в окружение.

Как ни странно, Квазимодо поверил этому и решил, что ни за какие блага не покинет тут службу и не пойдет на фронт…

И старался служить так, чтобы комар носа не подточил, чтобы начальники (которые тоже, как и он, Квазимодо не спешили на фронт) убедились, что без него, Потапыча, обойтись нельзя.

Так Потапыч отсиделся в тундре всю войну и уцелел.

Правда, военных наград он здесь не приобрел, но зато чувствовал себя в безопасности и при деле. Он зарекомендовал себя чуть ли не самым строгим блюстителем порядка. Все зеки боялись его. Когда он ходил по деревянному тротуару, ему уступали дорогу, должны были снимать шапки и низко кланяться. Если кто зазевался, Квазимодо отправлял в БУР, накатывал «телегу» начальству, а то и самолично бил палкой, с которой редко расставался, шагая важно по зоне.

Заметив в бараках что-то неладное, он тут же бежал к оперуполномоченному Чурилкину, а этот маленький, плюгавый капитан быстро «наводил порядок»: от него никому не было пощады — с ходу отправлял в карцер.

Побаивались Квазимодо не только узники, но и сослуживцы. Все поголовно, кроме начлага. Не жаловал он никого. Услышит что-то не то, тут же состряпает анонимку, немедленно доложит самому Чурилкину, а этот мотал на ус…

Не мудрено, что Квазимодо чувствовал себя в лагере, как Бог в Одессе! Здесь он кум королю.

Потапыч был доволен своей судьбой и службой, только в одном деле ему страшно не везло. Более двадцати лет прослужил, а выше сержанта не продвинулся. В одном звании и чине. Хоть караул кричи, а до старшины никак не мог дослужиться! Сидела в отделе кадров, говорил Потапыч, какая-то сатана и ставила ему палки в колеса. И Квазимодо становился еще строже к зекам, сгоняя свое зло на них!

Вот Квазимодо шагает вразвалку с неизменной палкой в руках, хлопает ею по голенищу. Только что он проведал арестантскую кухню. Подхалим-повар щедро угостил его из своих «личных запасов». Квазимодо нажрался до отвала, как удав, да еще выпил пару кружек крепкого кваса. Красное лицо его лоснится, рыжеватые усы залихватски подкручены, заплывшие жиром маленькие хитрые глазки бегают вокруг — как бы чего не пропустить; широкий, приплюснутый нос все вынюхивает — служба тут особая, чекистская, нужна особая сноровка все видеть, все замечать. Навстречу ему — зек. Идет не по шоссейке, а по деревянному тротуару. Квазимодо его тут же останавливает, ставит по команде «смирно» и начинает с издевкой:

— Скажи-ка, паныч, иначе ты ходить не привык у своего батьки? Не знаешь, что тротуар проложен специально для начальства?

— Прошу прощения, гражданин начальник. Виноват. Больше не буду!

— Ишь ты, какой вежливый! — после долгой паузы продолжает Квазимодо. — Я человек, знаешь, добрый. На первый раз не строго накажу, а дальше — смотри мне, чертов сын! Так укушу, что меня надолго запомнишь. — Квазимодо неторопливо закуривает, не сводя взгляд со своей жертвы, и говорит: — Вот видишь, в том углу торчит в снегу лопата? Возьми ее — и до отбоя будешь чистить снег. И скажи спасибо, что у меня хорошее настроение сегодня. Другой раз увижу тебя на этом тротуаре, загоню в БУР, и будешь там торчать, пока ты у меня станешь тонким, звонким и прозрачным… Вот, сполняй! Иди…

— Да я же, начальник, только что из шахты. С ног падаю. Температура высокая у меня, в санчасти был… Еще не спал с ночной смены…

— Ты у меня, гад, поспишь! А за пререкание с начальством три дня подряд после смены будешь снег чистить. Понял? Сполняй!

И человек уходил за лопатой — «сполнять»…

Как-то я тоже забыл, что зекам запрещено ходить по деревянному тротуару, и, как на грех, напоролся на Квазимодо. Он остановил меня, смерил с головы до ног и обрушил град такой матерщины, которую я не слыхал даже от лагерных «шестерок» и одесских биндюжников. «Ну и влип в историю, — подумал я, — сейчас задаст он мне». Но, зная характер этого чудовища, как он переживает, что его не повышают в звании, я сказал:

— Гражданин лейтенант! Извините, забыл. Больше не буду…

На его свирепом лице появилось что-то похожее на улыбку. Назвав «лейтенантом», я почувствовал, что согрел его черствую душу. Он махнул рукой:

— Уж ладно, черт с тобой, коль ты признаешь свою вину, на первый раз прощу, не посажу в БУР. Иди и больше не попадайся мне на глаза, а то — душу вытряхну. По тротуару должны ходить только честные люди, а не всякая антисоветчина. Понял, нет?

— Понял, гражданин лейтенант, понял…

— То-то же!

Я уже собрался было направиться к себе, в барак, но Квазимодо заметил у меня под мышкой книгу.

— Покажь, что ты тащишь? Антисоветчина какая-нибудь?

— Да нет, начальник, в библиотеке взял почитать. Лев Толстой. «Воскресение». Хочется перечитать, вспомнить молодость…

— Какой это Лев, тот, кто с бородой? — Он вырвал у меня книгу и стал перелистывать, внимательно рассматривать иллюстрации и, возвращая, добавил: — Читаешь, значится? Тебе мало того, что загнали сюда, так опять взялся за книжки? Опять за свое? Не хочешь, вижу, спокойно жить. Хочешь новый срок получить?

— Если, гражданин лейтенант, не читать, то можно с ума сойти. Это ведь не антисоветчина, а Лев Толстой…

— Ну и что, если Толстов? А у него, думаешь, мало вредных мыслей? Ему тоже можно прилепить статью — будь здоров! Десятку ему можно припаять, как пить дать! Таких у нас тут много…

— А вы, начальник, когда-нибудь читали Толстого?

Квазимодо пугливо посмотрел по сторонам, не подслушивает ли его кто, и, прищурив глаза, отрицательно покачал головой.

— Нет, не читаю ни Толстого, ни тонкого. Книжек вообще не читаю… В инструкцию еще загляну, а книги — к бесовой матери…

— А это почему же не читаете?

— Почему, почему, — сердито ответил он, все еще оглядываясь. — Хочу жить спокойно… Из-за этих книг срок могут намотать…

Я не понял, почему Квазимодо вдруг проникся ко мне доверием и разоткровенничался. Он достал из кармана кисет с самосадом, быстро и ловко скрутил «козью ножку», задымил и продолжал:

— Давно тут служу и усвоил, что все беды берутся от этих книжек. Люди их читают и забивают себе всякую контру в головы. Сам небось видишь, что к нам гонят всякую интеллигенцию, а работяг — мало. Им не до книжек. Работать надо! Кто больше всего с тобой рядом на нарах сидит? Грамотные… Ученые, профессора. Жить таперича надо осторожно. Имеешь кусок хлеба с маслом, имеешь крышу над головой, вот и сиди и не гавкай, не чирикай, не каркай… Осторожно надо жить. Понял?.. Осторожно, и мы тебя не тронем, а ты нас не тронь. Вот будет порядок в танковых войсках… А тебе читать книжки надо!

Я пришел в барак и рассказал соседу о своей встрече и беседе с Квазимодо, а тот качает головой:

— Плохо дело, — сказал он, — это плохая примета, я уже не раз проверял… Хуже, чем если бы кошка перебежала дорогу… Жди теперь неприятностей.

— Как?

— А вот так…

И как в воду глядел!

Спустя несколько дней, возвратившись с работы в барак, стал раздеваться, хотелось скорее забраться на нары и поспать после тяжелой ночной смены. Вдруг прибежал Квазимодо, запыхавшись, и гаркнул:

— Немедля на вахту! Там тебя срочно ждут. Только побыстрее пошевеливайся!

— А чего я туда пойду, что там не видел… У меня там никаких дел нет!

— А ну, не болтать! — раскричался он. — Будешь долго рассуждать, в БУР отправим прямым сообщением!

— А что там случилось, пожар? Горит?.. Кто вызывает?

— Ты смотри, сатана! — помахал он кулаком. — Пошли, там все узнаешь. Скажут, коль вызывают.

— Что ж, пойду, гражданин начальник, коль зовут, но я хочу, чтобы со мной пошли еще несколько зеков.

— А это что еще за новости? Боишься, что сам дорогу не найдешь, или скучно одному идти?

— Да нет, пусть со мной идут свидетели, присутствуют, чтобы соседи по бараку знали, что вызывают и о чем будет разговор.

— Ох, и принципиальный ты у нас, — покачал он головой. — Мало тебе всыпали, добавки хочешь? Доиграешься у нас!

И я добился своего.

Вместе с двумя соседями по бараку я отправился вслед за Квазимодо.

В небольшой комнате канцелярии сидел незнакомый пожилой, лысый начальник в большом кожухе, наброшенном на плечи, и листал толстую папку. Он молча взглянул на меня сверлящим, недобрым оком, покосился на моих соседей и показал им на дверь, мол, они ему не нужны. Я запротестовал, но он выпроводил их.

Усевшись поудобнее в кресло, он стал вытирать лоскутом очки, внимательно присматриваясь ко мне.

Наконец он негромко, спокойно сказал, что приехал из Киева, является следователем и хочет задать мне несколько вопросов.

Странно… Проделать такой далекий путь, чтобы задать несколько вопросов. Тут что-то не того. Может, новая какая-нибудь провокация?

Я был весь в напряжении. Отведя от него взгляд, сказал:

— Слушаю… Что случилось?

— Вопросы буду задавать я, а вы отвечайте! — резко оборвал он меня.

Он несколько минут молчал, перекладывая какие-то бумаги, и наконец, стараясь сохранить спокойствие, продолжал:

— Как вы себя здесь чувствуете? Что пишут из дому?

Я возмутился:

— Ради этого вы проделали такой путь, из самого Киева? Очень интересно… Забота о живом человеке…

— Вы думаете, что органы не интересуются вашей судьбой? Ведь осуждены были в Киеве… Вы у нас, значит, на учете…

— Я не осужден… Никакого суда не было…

— Ну как же, «особое совещание»… Это наш суд… Вполне законно. Чего же будем вас тревожить, таскать по судам. Мне кажется, это очень даже гуманно, — дымя папиросой, с издевкой, негромко говорил он. — Исправитесь, вернетесь к нам…

— Что? Вернусь к вам? Зачем?

— Проверить как вы искупили свою вину.

— Какую вину, если суда не было, и я не понимаю, почему я брошен за колючую проволоку?!

— Да, вы очень раздражительны… Так не хорошо…

— Скажите, зачем вы меня сюда вызвали? — стараясь сдержать возмущение, спросил я.

— Я вам уже объяснил, что вопросы я задаю, а вы только отвечайте.

— Слушаю… Какие вопросы?

Он озлобленно качал головой, мол, какой я не выдержанный, и после долгой паузы заговорил повышенным тоном:

— Так… Органам известно, что вы были знакомы с неким переводчиком, киевским. По фамилии Райцин…

— Да, вы не ошиблись. Был с ним хорошо знаком…

— Вот и отлично… А вы нервничаете, — улыбнулся гость. — Я ведь разговариваю с вами вполне спокойно.

— И я вполне спокойно отвечаю. Знаю Райцина, переводчика…

— Очень хорошо… Поэтому мы решили с вами о нем побеседовать.

Он достал из чемоданчика несколько листов бумаги, ручку, стал что-то быстро писать и наконец поднял голову:

— Следствие интересуется… Вернее, расскажите подробно о его антисоветской, шпионской деятельности. Учтите, вам скрывать нечего, ибо мы располагаем материалами.

— Располагаете материалами, причем же тут я?

— Сколько раз буду повторять, что я спрашиваю, а вы четко отвечаете! — рассердился тот.

— Да, хорошо знал этого человека…

— Не человека, государственного преступника! — вмешался он. — И не отвиливайте!

— Я не отвиливаю, отвечаю на ваш вопрос. Он отличный переводчик. Мастер своего дела. Переводил на украинский язык с еврейского произведения классика еврейской литературы Шолом-Алейхема…

Лицо следователя перекосилось от досады. Он дерзко оборвал меня:

— Как он переводил этого вашего Алейхема, нас не интересует! Вы уходите от прямого ответа. Расскажите подробно о его антисоветской, шпионской деятельности…

— Если будете со мной разговаривать таким тоном, вовсе не буду отвечать! — парировал я. — Знаю этого человека давно. Он никогда не занимался антисоветской деятельностью, а что касается шпионажа, то это вовсе не лезет ни в какие ворота… Он честно работал, переводил книги… Шолом-Алейхема…

— Опять вы суете своего, как его, Алейхема! возмутился заезжий следователь. Я в лес, а он по дрова… Знаем ваши штучки-брючки. Немало мои коллеги повозились с вами… Тут это вам не пройдет!

Он уже не говорил, а орал, стучал кулаком по столу

Дверь неожиданно открылась — и в комнату как ошпаренный влетел наш опер — тот самый маленький, юркий Чурилкин, злой-презлой, гроза узников, присел на стуле в углу, сверля меня выпученными глазами. Должно быть, он сидел за стенкой, прислушиваясь к нашей беседе… Услыхав крик коллеги, прибежал на помощь.

— Значит, вы отказываетесь чистосердечно отвечать следствию на вопрос о вашем дружке по контрреволюционной, националистической деятельности? — сказал следователь.

— Я отказываюсь лгать. Он переводил книги, а не занимался враждебной деятельностью… Кстати, как и я…

Тут уж не сдержался опер и вмешался в разговор. Он напомнил, что я не должен забывать, где нахожусь, что меня могут здесь согнуть в бараний рог, если так буду себя вести, прибавить срок.

— Да, отлично знаю, — ответил я, — знаю, где нахожусь, но тем не менее клеветать не собираюсь, не буду. Меня целый год держали за решеткой в Киеве. Там я прошел «академию», но никого не оговаривал, совесть моя чиста…

Оперуполномоченный готов был меня растерзать: как я смею так разговаривать! Он вскочил с места, чуть смягчился, стал доказывать, что мне, мол, все равно. Я отбываю срок наказания, и мне нет никакого резона обострять отношения с органами, я должен дать «показания, нужные следователю». Ведь этого — как его — Райцина, о котором идет речь, я больше никогда не увижу и он меня не увидит. Если буду давать «нужный материал» на него, я тем самым облегчу свою участь. Мне дадут легкую работу, добавят к пайку, на меня он, опер, напишет хорошую характеристику, что я, мол, «помогаю разоблачать врагов народа», мне разрешат писать письма домой…

На меня, однако, эти посулы не подействовали, как и его советы. Выложив свою «философию», он сел на свое место и замолк.

Долго еще следователь настойчиво повторял свои вопросы, говорил то по-хорошему, то со злостью, угрозами, но результат был тот же. Это окончательно вывело из терпения нашего опера. Острое лицо его покрылось багрянцем, и он обратился к гостю:

— Ничего, товарищ майор, мы вам поможем. Идемте пообедаем, а с этим потолкуют…

И они поднялись с места.

— Что, я могу идти? — спросил я, когда они направились к выходу.

— Нет! — отрезал опер. — Жди здесь!

Оба удалились.

Еще не затихли в коридоре шаги моих мучителей, как дверь резко раскрылась и ввалился Квазимодо. Окинув меня сердитым взглядом, что ты, мол, натворил, — начальники ушли недовольные тобой, кивнул:

— Пошли!

Он подтолкнул меня локтем, видать, тоже был зол на меня, что причинил ему много хлопот.

Колючий северный ветер сек лицо, как иголками, валил с ног. Трудно было дышать. Я поднял глаза на своего конвоира, не понимая, куда он меня ведет, что опер ему приказал сделать со мной.

Квазимодо посмотрел на меня свирепо. Оглянувшись, не идет ли кто за нами, не подслушивают ли, заскрипел зубами:

— Черт тебя дери, дурень несчастный? Что ты им такое наговорил, что они ушли злые как звери?.. Шибче шагай, гад. И не оглядывайся. Не знаешь, что с начальством нельзя шутить? Им надо угождать, не расстраивать. Не надо им капать на мозги. Ух ты, дурная голова!..

Я не узнавал Квазимодо. Что он так строг со мной!

— Потапыч, куда вы меня ведете?

— Эх ты, не знаешь? Маленький? Сколько тебя ни учу, а ты все за свое. Ты дурацкие книжки тут читаешь, с начальством плохо разговариваешь… Не знаешь разве, что с начальством ссориться, не угождать ему — все равно что плевать против ветра, наступить на кочергу. Не знаешь Чурилкина? Рассвирепеет, может сделать из тебя блин! Накатает на тебя «телегу» — и срок добавят, никогда свободы не увидишь… Эх ты, голова! Жить таперича надо осторожно, с оглядкой, а ты живешь по книжкам… Как с гуся вода…

Он перевел дыхание, достал кисет и ловко скрутил «козью ножку», закурил и мне свернул цигарку:

— Возьми, ишак, покури, пока никто не видит, а то в БУРе опухнешь и покурить не дадут… Гляди мне: никому ни слова, что я тебе сказал! Не говори, что я тебя пожалел, — могут меня так пожурить за тебя, что ого! Знаешь, и за нами тоже тут следят добрые люди… Шибче шаг, не отставай. И у нас «стукачей» — хоть пруд пруди. Думаешь, у нас тут легкая житуха?..

Я быстро курил, давясь дымом. Успеть бы докурить. Сейчас, видно, загонят в БУР, а оттуда кто знает, когда выйдешь. Эта гнида, опер, может меня там продержать до второго пришествия. Хоть бы в этом жутком холодильнике не простудиться, не заболеть воспалением легких. Какой дьявол послал на мою голову этого проклятого следователя? Как мне от него избавиться?

Тысяча мыслей промелькнула в голове за эти минуты. Я думал, что в этом ненавистном лагере я избавлюсь от следователей, но они меня, оказывается, и тут нашли! Решили, что меня надломили, что я потерял человеческий облик, совесть и подмахну все что угодно. Но они просчитались. Никакие муки не сломят меня. Я был доволен, более того, счастлив, что они ничего от меня не добились. В эту минуту я вспомнил, что у почтаря лежит письмо из дому. Долгожданное письмо от родных. Я его с таким нетерпением ждал. Не успел забежать за письмом. Теперь кто знает, когда я его смогу прочитать?

И вот, потрясенный неожиданным поворотом в моей лагерной жизни, шагаю в сопровождении Квазимодо в лагерный ад, в карцер на новые муки и страдания.

— Кидай окурок! — толкает меня локтем надзиратель. — Кидай, перед смертью, говорят, не надышишься. Не забывай, что за нами следят. Даже те, что стоят на вышках, тоже на тебя теперь смотрят. Ух ты, хотел быть честным, стал на дыбы перед начальством, вот и получил награду… Только на меня не обижайся… Я на службе, понимаешь, при сполнении. Приказали, вот и сполняю… Понял, нет?

— Понял, — грустно ответил я.

Закутанный в тулуп охранник БУРа с удивлением посмотрел на меня. Этого зека он видел тут впервые. Перевел взгляд на Квазимодо, холодно с ним поздоровался. Тот кивнул ему: понимаю, мол, в свою обитель проштрафившегося упрямца…

Я переступил порог БУРа, что в глубине маленького дворика, отгороженного высоким забором из проволоки. Там приютился небольшой одноэтажный деревянный дом, наподобие крепкого сарая, с маленькими оконцами-щелками, напоминающими амбразуры, и крепкими ржавыми решетками на них. Охранник открыл тяжелую дверь и толкнул меня в небольшую, крошечную камеру, где на стенках и низком деревянном потолке прилип густой слой снега. В углу — голые, покрытые инеем нары.

Квазимодо окинул мрачным взглядом мою новую обитель, прошептал, чтобы охранник не слышал:

— Говорил тебе, надо жить осторожно…

И приказал мне раздеться до нижнего белья. Правда, носки разрешил оставить. Босиком в этом холодильнике можно совсем околеть.

Тюремщик собрал мою одежду и притащил кружку воды и краюху мерзлого хлеба — на сутки хватит…

Задержавшись на пороге, Квазимодо посмотрел на меня с тоской и, махнув рукой, проговорил:

— Ну, запирай, кум. Пущай прохлаждается, контра…

Он сплюнул, показывая охраннику, что он, Квазимодо, беспощаден к врагам народа, четко выполняет приказы начальства…

И тяжелая, покрытая снегом дверь захлопнулась за мной.

Колючий холод пронизывал меня насквозь. Я опустился на нары, сжавшись в комок.

Пять дней и ночей в этом ужасном заточении тянулись как вечность. Одному Богу известно, как я перенес эту экзекуцию.

Меня принесли в барак на носилках — измученного до предела, страшно похудевшего, полуживого, промерзшего.

Сбежались соседи, осторожно подняли на нары, набросали на меня фуфайки, бушлаты и что попало под руки. Кто-то принес кипяток и осторожно стал меня отпаивать.

Ночью поднялась температура, и люди растерялись, не зная, что делать, как спасать. Кто-то достал какие-то таблетки. Я весь пылал, бредил. Меня трясло как в лихорадке. О чем-то ребята шептались, глядя на меня с испугом.

Под утро температура немного спала, и я чуть пришел в себя.

Соседи по бараку и раньше ко мне относились с уважением и доверием, а теперь, узнав, как ко мне отнеслись начальнички, как меня довели до такого состояния, «обработали»-наказали за несговорчивость, за то, что я не кривил душой, говорил подонкам правду в лицо, — прониклись ко мне еще большей симпатией.

Мой авторитет вырос в их глазах. Это означало, что я выдержал экзамен на стойкость, оказался «настоящим мужиком» и на меня, мол, можно положиться, как на каменную гору…

Соседи старались помочь. Все знали, что долго не дадут мне отлеживаться. Завтра же выгонят на работу.