Глава 6

«Человек без нервов» – так называли его сослуживцы, но я почувствовала, что это было неверное описание. О, он был впечатляющим – мужчина с чертами лица как у хищной птицы, в начищенных до блеска кавалерийских сапогах и с торчащими из-за пояса пистолетами старого образца. Кроме того, у него был громкий смех, еще более мощный аппетит и неожиданно мягкое рукопожатие.

Меня представили генералу Джорджу С. Паттону во время приема на Гросвенор-сквер, 50, устроенного Главным штабом союзных экспедиционных сил, особый отдел которых исполнял запросы на туры артистов от офицеров высокого ранга. Я активно обхаживала гостей в надежде добиться отправки на фронт. К моему разочарованию, USO не хотела больше рисковать и посылать актеров-контрактников в зону активных боевых действий. Германия была загнана в угол, но не сдавалась. Попытки изловить Гитлера и уничтожить остатки его войск превратили фронт в огромное кладбище. Потеря Парижа нанесла сокрушительный удар по рейху. Гитлер пришел в ярость и приказал заминировать и взорвать все мосты в городе. Однако его командующий замешкался, что дало американцам время уступить освобождение города генералу де Голлю. Теперь нацисты поклялись сражаться до последней капли крови среди развалин своих городов, а USO предупредила меня через лондонский офис, что я объявлена в розыск как враг рейха. За мою голову была назначена награда. USO не хотела брать на себя ответственность за неприятности, которые могут со мной приключиться.

– Сколько они дают за мою голову? – спросила я, и лондонский офис больше не отвечал на мои звонки.

Отказ не отпугнул меня. В Лондоне я возобновила знакомство с Дугласом Фэрбенксом-младшим, которому как раз предстояло сниматься в давно отложенной на полку картине. Мы не стали снова любовниками – я не собиралась терпеть его ревнивые тирады. Но он обеспечил мне доступ к высшим военным кругам союзных сил, которые выстраивали стратегию освобождения тех частей Европы, где еще велись военные действия, а именно там я и стремилась оказаться – с мальчиками. И еще мне хотелось как можно больше узнать о планах союзников относительно будущего Германии. Мои недавние попытки связаться с родными закончились неудачей. Телефонные линии были оборваны, а на телеграммы никто не отвечал, как будто вокруг моей страны выросла стена.

– Мне говорили, вы любите загорать голой, – сказал Паттон, как только нас познакомили.

За дверями салона Лондон по колено был засыпан обломками, оставшимися после молниеносной войны, завывали сирены, когда из-под развалин доставали очередной труп или раненого. Но внутри рекой лилось шампанское, и все выглядели оптимистично настроенными.

Я отпила из бокала:

– Мы на войне, генерал. Вы не можете верить всему, что слышите.

– О, я полагаю, именно этот слух должен быть верным. – Его маленькие серо-голубые глазки оценили мою фигуру в сшитом на заказ военном пиджаке и юбке-четырехклинке длиной до колена. – Солдаты никогда не лгут, – добавил он.

– Майоры тоже, – парировала я.

Генерал был на несколько лет старше меня. Если не считать роста, он не принадлежал к тому типу мужчин, который меня привлекал. В нем было что-то от строгого дядюшки, какой-то диктаторский авторитет, заставлявший подчиненных спокойно вверять ему свои жизни, хотя сейчас он и смотрел на меня далеко не по-семейному.

– Однако, – продолжила я, – если бы я загорала голой, означало ли бы это, что я достаточно квалифицированна для отправки на фронт?

Паттон мгновение помолчал:

– Тогда мне пришлось бы самому взглянуть на это.

– На фронт?

– Нет. – Он снова наполнил мой бокал. – На процесс загорания.

Он был любовником без прикрас, что меня устраивало. Ситуация не располагала к изысканным нежностям. После я курила, а он держал в руке наградной, инкрустированный перламутром кольт сорок пятого калибра, копию оружия, принадлежавшего какому-то давно умершему генералу, которым Паттон восхищался.

– И что же, вы действительно хотите на фронт?

– Да, – ответила я, нетерпеливо поворачиваясь к нему.

Генерал поморщился. Ему не нравилось, что я курю в постели.

– Это можно организовать. Вы можете отправиться с моим соединением в Париж, а потом – в Восточную Францию и Бельгию, но… – Паттон усмехнулся, уворачиваясь от моих поцелуев, – только если расскажете мне, почему на самом деле хотите туда поехать.

– Почему? – Я замерла в изумлении. – Почему же еще? Я актриса. Еду туда выступать. Ваши бойцы, конечно, заслуживают того, чтобы увидеть Марлен Дитрих после всего, что они совершили.

– И продолжают совершать, – добавил он, и его обветренное лицо стало серьезным. – Это опаснее, чем вы себе представляете. Это не голливудская премьера. Никто не может гарантировать вашу безопасность.

– Я выжила на войне в Италии. Уверена, переживу и несколько выступлений на фронте. И я не жду от вас никаких гарантий. Сама знаю, на что подписываюсь.

– Знаете?

Генерал замолчал, покусал нижнюю губу, а потом решился нарушить свое собственное правило и вытащил отвратительный окурок сигары из пепельницы у кровати. Я потянулась за зажигалкой. Паттон покачал головой, зажав сигару зубами и глядя на меня:

– Думаю, у вас есть другая причина, кроме патриотического долга сверкать ногами. Мои ребята не будут против, я-то уж точно. Но на войне ошибки часто совершают те, кто на одной стороне. Я не могу допустить, чтобы вы стали моей ошибкой.

Я молчала. Стоит ли мне довериться ему? Сомнение у меня вызывал только собственный статус: кто я такая? Американская гражданка, да, принятая с восторгом на новой родине, пусть и не руководителями киностудий. Но все равно в моих венах текла вражья кровь, сколько бы я ни заявляла о своем отвращении к Гитлеру.

– Это из-за Германии? – предположил Паттон, удивив меня своей проницательностью, хотя мне не следовало изумляться, ведь его особенно ценили за тактический ум. – Вы хотите попасть туда. Вот почему согласились участвовать в радиопрограммах Американской системы вещания, петь «Лили Марлен» и произносить воодушевляющие речи, которые транслируются на оккупированные территории. Что вы там говорили в последней?

– Что все свои песни я посвящаю солдатам союзных сил, конечно.

– Которые вот-вот встретятся с вашими мальчиками и разрушат тысячелетний рейх, – скривив рот, добавил Паттон. – Это тяжелая музыка для ушей Гитлера. Вам уже должно быть известно, как сильно он ненавидит вас, доморощенную звезду, которая стала ручным зверьком союзников. Если вас схватят, то сделают показательным примером. Гитлер прикажет расстрелять вас перед Бранденбургскими воротами.

– И Геббельс тоже, – сказала я. – Не забывайте, он ненавидит меня еще сильнее.

– Это не шутки, Марлен. Если вас схватят, мы не вправе ничего сделать. Мы не можем рисковать исходом всей операции ради одного человека, какой бы восхитительной вы ни были.

– Так, значит, это операция.

– Она так классифицируется. Но вы только что ответили на мой вопрос.

Я курила и молча наблюдала за генералом, потом сказала:

– У меня там семья. Моя мать, сестра и дядя… Они не нацисты.

– Вы этого не знаете. Вы ничего не знаете. Вот что я думаю.

– Я все равно должна выяснить, если они… – Вдруг я замолчала, слова не шли с языка.

Живы ли еще мои родные? Или эта ужасная война убила их, как многих других? Мама говорила, что они в безопасности, честные немцы, защищенные своей верностью до тех пор, пока не поднимают головы. Но все изменилось. Рейх рушился. Я унизила Геббельса, отвергла его предложения, обратилась за американским гражданством, выразив свое презрение. Нацисты знали, чем я занималась в Италии. Они, должно быть, слышали меня сейчас, слышали, как я бросала им вызов по радио. Разве могла я надеяться, что моя семья избежала гонений? Но мне нужно было увидеть все самой. Я должна все узнать.

Паттон протянул мне револьвер:

– Я покажу, как стрелять. И когда вы научитесь, я дам вам оружие. Нужно, чтобы вы всегда имели его при себе. Если когда-нибудь, не дай бог, наступит такой момент, я хочу, чтобы вы пустили пистолет в дело. Вы сможете?

Я сжала пальцы на рукояти револьвера, теплой от ладони генерала. Мне было понятно, о чем он ведет речь. Самоубийство предпочтительнее.

– Да, – прошептала я. – Смогу.

– Хорошо. Потому что при ответе «нет» единственным местом, где вы показывали бы свои ноги, стала бы площадь Пикадилли.

Париж.

Что мне сказать о возвращении в город, который я любила, об этой алебастровой музе, в тесных мансардах которой жили самые отважные художники нашего времени? Столица была другой. Может, она и выглядела так же, лишь немного пострадавшая от лишений оккупационного времени, но ощущалась иначе. Чувствовалось напряжение. Как будто город был животным, попавшим в западню, и ожидал, когда силы Свободной Франции призовут его к ответу перед своим безжалостным трибуналом.

Начались жестокие чистки. Подозреваемые в сотрудничестве с нацистами, включая женщин, те, кого оставили под властью фашистов защищать себя самостоятельно, теперь преследовались по закону. Им обстригали волосы, а потом вели по улицам, как на демонстрации. В них летели комья грязи и камни. Нередко толпа расправлялась с ними, и на уличных фонарях болтались трупы в разодранном нижнем белье.

Шанель исчезла, ее бутик был разгромлен. Остальные сбежали – все, кто имел причины опасаться, что освободители окажутся более жестокими карателями, чем угнетатели. Однако в баре «Рица» я неожиданно встретила друга: Папа Хемингуэй напивался с приятелями-репортерами, которые примчались в город с союзными войсками, чтобы задокументировать освобождение Парижа. Папа принял участие в Дне Д вместе с Королевскими ВВС Великобритании, сражение было для него лучшим афродизиаком.

– Фриц! – прогремел он, заключая меня в свои медвежьи объятия. – Мне следовало догадаться, что из всех женщин мира ты одна явишься в эту дыру, да еще и с пистолетами за поясом.

Пистолеты, может, меня и выделяли, но женщиной я тут была не единственной. У барной стойки, рядом с табуретом Папы, сидела какая-то малышка, хмурая брюнетка. Я могла бы сказать ей, что у нее нет повода принимать такой несчастный вид, потому что я ей не соперница, по крайней мере с Хемингуэем. Однако ее отрывистый кивок, когда нас представляли друг другу: «Фриц, познакомься с Мэри Уэлш. Она пишет для „Дейли экспресс“», заставил меня передумать.

По резкости приема я сразу догадалась, что мои слова ничего не изменят: просто она мне не рада. Папа все еще числился в браке со своей второй женой Мартой Геллхорн, тоже журналисткой, но из его писем мне было известно, что их супружеству пришел конец. Мэри Уэлш, должно быть, примеривалась, с какого угла кинуться в атаку, как только он разведется. А я, видя, какие у Папы возникают проблемы, считала, что его склонность к женитьбам нездорова.

Тем не менее после пересечения Ла-Манша в шторм на немецкой подводной лодке и тряской поездки по изрытым бомбежками пригородам в Париж мне нужно было позабавиться. Взяв Папу под руку и с улыбкой глядя на Мэри, я спросила:

– А Марта? Она здесь?

– Была. – Папа ущипнул меня за подмышку, разгадав мою уловку. – Но уехала в Лондон сдавать репортаж. Она вернется. Не сможет остаться в стороне.

– Понимаю, – кивнула я, не сводя глаз с Мэри, которая сидела на своем табурете так прямо, будто ее позвоночник был сделан из меди. – Ну что ж… Приятно увидеть новые дружелюбные лица.

При упоминании о жене Папы Мэри побледнела.

– Давай, дорогая. – Я плавно придвинулась к ней, беря стул Папы. – Мне очень нужна информация.

– Информация? – нахмурилась она. – Я не могу раскрывать свои источники.

– Даже о том, где можно найти краску для волос и бритву? – спросила я, наклонясь к Мэри, но так, чтобы Папа мог все услышать. – Только что я была с генералом Паттоном на самой грязной подводной лодке, какую только можно себе представить. Я совершила ошибку, воспользовавшись там уборной, и подхватила, как бы это назвать? Маленькую проблемку с насекомыми? О, беспокоиться не о чем. По крайней мере, с этим можно справиться с помощью бритья и порошка от вшей. Только я забыла взять с собой бритву, и ко всему прочему у меня отросли волосы у корней. Видите?

Я наклонила голову, чувствуя, как Мэри отпрянула и сжалась, будто опасалась, что моя маленькая проблемка может выпрыгнуть и заразить ее.

– Я была бы так благодарна, – сказала я. – Тут разве нет какой-нибудь контрабанды?

За моей спиной Папа взревел от смеха, а потом пробасил бармену:

– Налейте выпить Марлен Дитрих. Лучшего виски в этом доме.

Взгляд Мэри Уэлш пылал.

Что ей оставалось? Она нашла для меня на черном рынке бритву и осветлитель, а я устроила сцену из процесса их использования: пошла в ванную вместе с Папой и, пока он брился и потчевал меня новостями о войне из своих источников, возвышалась над горшком. Папа требовал, чтобы я сопровождала его на вечеринки союзников, говоря, что стоит мне появиться в юбке хаки, подол которой на несколько дюймов выше положенного, и со свежеокрашенными волосами, как «происходило чудо хлебов, и откуда ни возьмись появлялись рыба, икра и алкоголь».

Мэри постепенно потеплела ко мне, как к подруге-женщине в преимущественно мужском окружении. Однажды вечером, когда мы вместе подкрашивали губы, она вдруг захихикала:

– Он сделал мне предложение. Как только избавится от этой стервы Геллхорн, мы поженимся. – Мэри посмотрела на меня в зеркале. – Она ему не подходит. Слишком амбициозна. Соперничает с ним по всякому поводу. Думает, что пишет лучше, чем он.

– Вероятно, так и есть. – Я поймала ее взгляд. – Женщины нередко лучше мужчин справляются с разными делами, но нам часто приходится затрачивать больше усилий, чтобы доказать это.

Перед отъездом на задание в войска я предложила Папе и Мэри свою кровать, так как в моем номере стояла большая двуспальная, а они спали на двух составленных вместе. Мэри была очень рада получить от меня это очевидное признание их помолвки. Невзирая на протесты управляющего «Рицем», она помогла мне перетащить каркас кровати и матрас в их номер. Однако Папе так и не пришлось поспать на моей кровати, так как накануне вечером он уехал делать репортажи с Восточного фронта.

Уезжая на следующий день с Паттоном, я не удержалась от улыбки, размышляя о том, понравится ли Мэри Уэлш сюрприз, который я намеренно оставила для нее ползающим в постельном белье.

Возможно, крохотная проблемка с насекомыми научит ее, что спать с чужим мужем, может быть, и приемлемо, а вот строить козни для разрушения его брака – это уж слишком.