Глава 5

Мы ожидали отправки в Италию. В это время на причал въехали танки сил Свободной Франции. Я услышала, что мужчины говорят по-французски, и выскочила из джипа, дико озираясь и обыскивая взглядом бесстрастные железные чудища.

– Габен? – спрашивала я каждого встречного. – Актер Жан Габен здесь?

Наконец один человек махнул рукой:

– Там, мадемуазель.

И я увидела его, вылезающего из танка. Бросилась к нему, а он произнес:

– Что ты здесь делаешь?

– Я отправляюсь на войну, как ты! – крикнула я в ответ. – Хочу поцеловать тебя.

Жан засмеялся, и я утонула в его объятиях.

– Моя Великолепная, – пробормотал он, гладя мои слежавшиеся под шапкой волосы. – Ты сумасшедшая. Где мои картины и мой аккордеон?

– В надежном месте. – Я отстранилась и посмотрела ему в глаза. Он выглядел усталым, потрепанным войной, но снова был собой. – Если хочешь когда-нибудь снова увидеть их, то должен сперва поцеловать меня, – сказала я.

Он колебался, пока окружавшие нас мужчины не начали подбадривать его, и тогда он меня поцеловал – быстро и крепко, в губы.

– Думаю, мы должны, – сказал он, а я гладила его лицо. – Да, мы должны.

Мы провели вместе час, прежде чем Жан уехал. Он держал меня за руку, и мы тихо сидели рядом с его танком. Переплетения наших пальцев было достаточно, чтобы удержать его сослуживцев от желания подойти к нам, хотя во время моего турне солдаты с удовольствием показывали мне фотографии подружек – обтрепанные снимки любимых девушек, которые они носили на груди, как обереги. Когда мы попрощались, Габен обнял меня, не говоря ни слова. Глядя, как китовая пасть огромного десантного корабля заглатывает его танк, я шепотом молилась о спасении своего любимого, и вот уже у борта корабля вспенились волны.

Я не знала, увижу ли Габена вновь. Но почему-то это больше не имело значения.

Мы оба нашли в жизни то, что было важнее нас самих.

Грязь болотная и грязь сухая, мертвящий холод и палящий зной, кровь и боль, жестокость и беспощадность. Тут не было ни лимузинов, ни красных ковровых дорожек, ни визжащих фанатов. Такого не пожелаешь ни одному человеку или любому другому живому существу. Я решила ни на что не жаловаться.

Мне пришлось бросить свой багаж и сундучок с косметикой, просто оставить их, когда сложность переездов по Италии вынудила нас забиться в маленькие грузовички. Одно из своих платьев я разорвала во время выступления и оставила висеть на ясене, как флаг. От несвежей воды я подхватила дизентерию, а потом обнаружила вошь, ползущую по моим лобковым волосам; один солдат дал мне жгучий антисептический лосьон и совет побриться.

В Неаполе нас ожидала краткая передышка. Раздевшись догола, я устроилась загорать полулежа на балконе реквизированного дома. Позже мне передали: чтобы увидеть меня хоть краешком глаза, солдаты взяли штурмом все окрестные крыши, рискуя попасть под огонь снайперов. Если бы я только знала об этом, обязательно бы встала.

Рядом со средневековым городком Кассино мы отстали от нашего конвоя, часами кружили по местности, плутая по пепелищам, прорезанным черными пунктирами дорог и усеянным трупами павшей скотины. Когда покрылось тьмой нектариновое небо, освещаемое вспышками артобстрелов – союзники атаковали засевших за монастырской оградой и не желавших сдаваться нацистов, – мы остановились на ночлег. Прижавшись друг к другу, чтобы согреться, мы до дна выскребли консервные банки, поглотив все, что было доступно, а потом парами отправились в заросли терновника опорожнять некрепкие кишечники. В отдалении слышались разрывы снарядов двухсотсорокамиллиметровых передвижных гаубиц, которые превращали в развалины монастырь и бо?льшую часть соседнего городка.

– Самая эффективная диета, какую я когда-либо пробовала, – сказала я стонущему рядом со мной Дэнни. – В следующей картине я буду настоящей сильфидой.

– Боже, Марлен, – поморщился он, – как ты можешь шутить в такое время?

– А что еще остается делать? Если я начну плакать, то, наверное, не смогу остановиться.

На следующее утро нас обнаружил отряд французских солдат. Когда они с грохотом подкатили на грузовике и окружили нас с пистолетами на изготовку, я подала голос:

– Je suis Marlene Dieterich[75].

– Если ты Марлен Дитрих, то я – генерал Эйзенхауэр, – хохотнул один из них.

Подойдя к нему с фонариком, я осветила снизу свое лицо, втянула щеки и выгнула брови. В результате я, вероятно, напоминала скелет, потому что сильно исхудала за последнее время, но солдат побледнел:

– Mon Dieu, c’est vrai[76].

– Конечно это правда! – резко сказала я. – А от вас воняет.

– Ah. Excusez moi[77]. – Он неуклюже поклонился. – Прошлую ночь я спал рядом с трупом сенегальского солдата. Мне хотелось бы вместо этого провести ночь в «Рице» с вами.

Я прыснула со смеху.

Французы помогли нам найти наш американский конвой, его члены были очень недовольны нашим ночным отсутствием. Ответственный за нас майор сильно ругался. Я пожала плечами:

– Я тоже майор. Вы не можете посадить меня под замок.

В тот же вечер я пела без микрофона и сценического костюма, одетая в свою грязную полевую форму, при свете фонариков, которые держали солдаты, а тем временем Кассино перешел в руки союзников. Я решила, если бы им не понравилось мое выступление, они просто выключили бы свет.

Но они попросили еще.

Вдоль обочин и на стволах деревьев солдаты углем из лагерных костров рисовали меня с длинными ногами, отмечая путь для тех, кто двигался следом за нами по дороге к Риму. На половине пути у меня развилась сильная лихорадка с хрипами в груди. Не прошло и нескольких часов, как я была в бреду. Через пять дней я очнулась в лагерном лазарете, плохо соображая, где нахожусь, и обнаружила рядом с собой Дэнни. Он не отходил от меня. Я заболела пневмонией и страдала от сильного обезвоживания. Врач делал мне уколы, потратив на меня несколько доз бесценного нового лекарства под названием пенициллин, зарезервированного для солдат.

Без этого я умерла бы.

– Мальчики скучали без меня? – прохрипела я.

– Скучали, – хохотнул Дэнни. – И ждущих развлечения прибавилось. Войска впереди нас ворвались в Рим. Мы только что получили известие: объединенные силы союзников в количестве более ста пятидесяти тысяч человек высадились в Нормандии.

Я заплакала. И не останавливалась, пока не выплакала все слезы.

Нацисты в Риме все еще держались, при содействии симпатизировавших им итальянцев. Рядом с Форумом и колонной Траяна шли жестокие бои. Под треск перестрелок и разрывы бомб над головами мы помогали перетаскивать раненых на носилках в пустовавшее палаццо. Среди облезающих со стен фресок и краденых гобеленов я пела для тех, кто остался в живых и не подвергался в этот момент хирургическим операциям, проходя между импровизированными кроватями и не обращая внимания на приступы возвращавшейся лихорадки.

Конец этому положил Дэнни.

– Наши десять недель истекли, – сказал он. – Нам нужно возвращаться домой.

– Нет.

Лежа в постели с компрессом на горле и еще одной порцией пенициллина в венах, я была едва способна противостоять кому бы то ни было, но попыталась:

– Я хочу остаться. Мы нужны им. И я…

– Знаю. – Дэнни сжал мою руку. – Тебе они тоже нужны. Но ты умрешь, если будешь продолжать в том же духе. Тебе нужно отдохнуть и восстановить силы. Мы возвращаемся в Нью-Йорк. Даже не пытайся сопротивляться. Я отнесу тебя в самолет, если понадобится.

Кончилось тем, что ему все равно пришлось нести меня: я была слишком слаба и не могла стоять на ногах.

Когда мы прибыли в Америку, меня шумно встречали репортеры и фотографы. Я провела больше выступлений на затронутых войной территориях, чем любой другой посланец USO до меня. Опираясь на плечо Дэнни, я дала несколько интервью, после чего добралась до постели в квартире Руди, где Тамара взяла на себя заботу обо мне. Немного оправившись, я позвонила своему агенту.

Голливуд игнорировал меня. Моя последняя картина, арабское фиаско «Кисмет», провалилась на национальных предварительных показах. Хотя «МГМ» настаивала на том, чтобы я присутствовала на официальной премьере, и держала вопрос о контракте со мной открытым, у студии не было планов снимать меня в какой-нибудь картине.

– Вы все равно должны пойти, – сказал Эдди. – О вашем туре по заданию USO много пишут и говорят с восторгом. Я уверен, они изменят свое отношение, как только узнают, что вы вернулись и готовы к работе.

– Дайте мне подумать, – ответила я и, повесив трубку, тут же позвонила Дэнни.

– Я обожаю тебя, Марлен, – вздохнул он, – но не могу вернуться. У меня семья, я должен ее кормить.

На мне лежали те же обязанности, но моя семья неплохо питалась и без меня. Игнорируя распоряжение студии, изданное после гибели Кэрол Ломбард, что звезды на контракте не должны путешествовать на самолетах, я полетела в Голливуд. Посетив премьеру, я провела несколько вечеров в столовой у Бетт. Она горячо расцеловала меня, а я возбудила все собрание серенадой «Лили Марлен». Эдди хотел составить расписание моих выступлений на студии, говоря, что я великолепно выгляжу.

– Когда не ешь ничего, кроме сосисок, с фигурой творятся чудеса, – пошутила я и выразила сожаление, что не могу остаться. Я должна была вернуться в Нью-Йорк, чтобы провести какое-то время с дочерью, но обещала вскоре ему позвонить.

Как только я оказалась на Манхэттене, тут же подала заявление на новый тур по заданию USO.

В конце августа, вскоре после радостного освобождения Парижа, я отправилась развлекать войска на Лабрадоре, в Гренландии и в Исландии, а потом посетила Англию и Францию.

Как-то само собой худшее осталось позади.