Глава 1

Картина «Обесчещенная» рассказывала об овдовевшей венской уличной проститутке, которую завербовали шпионить во время войны. Она влюбляется в русского агента, ее предают, а потом она гибнет от пуль расстрельной команды. Имея на руках готовый сценарий, Шульберг распорядился, чтобы мы закончили съемки за два месяца. Он хотел превратить в капитал мой успех и заставить публику просить еще и еще.

Шульберг ошибся. Может быть, из-за спешки моя вторая картина шла не так хорошо, как «Марокко». После того как публику забросали первичной рекламной информацией обо мне, новом лице «Парамаунт», люди толпами валили посмотреть мой первый фильм. Теперь они уже не испытывали такого любопытства. Тем не менее несколько чутких критиков расхваливали мою игру, и Шульберг подтвердил свою веру в мое сотрудничество с режиссером, сказав, что сейчас ни одна картина не имеет особого успеха.

Фон Штернберг встал в позу обиженного.

– В этом городе все только и думают что о прибыли, – сказал он, отшвырнув в сторону рецензии на нашу картину. – Этот фильм лучше, чем «Марокко», и вы в нем лучше, но так как они не понимают, то какая разница? Америка не страдала так, как мы, во время войны.

Он был издерган, устал и сыт по горло студийным надзором. Ему был нужен отдых. Вообще-то, нам обоим. Мы работали без перерывов более двух лет, сняв три фильма подряд. Мой новый контракт должен был начаться не раньше весны. «Обесчещенная» снята, приближалось Рождество. Я воспользовалась этим затишьем и наняла работников, которые должны были подготовить для меня новый дом, а сама отправилась на премьеру «Марокко» в Лондон, за которой последовало долгожданное воссоединение с семьей в Берлине.

Когда я сошла с поезда, меня встречали Руди, Тамара и Хайдеде. Я кинулась обнимать их, а фотографы тем временем выкрикивали мое имя. Родные выглядели хорошо. Хайдеде скоро исполнится восемь, и я была изумлена, как она выросла: длинные ноги, спутанные кудряшки и дерзкое выражение лица напоминали меня саму в ее возрасте.

– Ты скучала по мне? – спросила я, когда нанятый студией шофер, увернувшись от шумных репортеров, боковыми улицами повез нас домой. – Я по тебе очень соскучилась.

Я прижимала дочь к себе, пока та не вывернулась из объятий, косо посмотрев на меня, как будто не была вполне уверена, кто я такая.

– Дети забывают, – утешала меня Тамара в тот вечер, после того как Хайдеде уложили в постель и мы сели за стол.

Тамара приготовила знатный сытный ужин, состоявший из жареного свиного филе, картофеля, ржаного хлеба с маслом и кислой капусты. Так хорошо я не ела с самого отъезда.

– Девочка придет в себя, – утешала меня Тамара. – Вы изменились. Она вас не узнала.

– Не так уж сильно я изменилась.

Я хлебнула пива и намеренно рыгнула.

– Очевидно, нет, – усмехнулся Руди.

Он выглядел довольным. Имел постоянную работу – «УФА» и «Парамаунт» наняли его ассоциированным продюсером, который отвечал за прокат картин американской студии в Германии. Я обеспечила Руди эту должность, уговорив Шульберга взять его. Студия согласилась, без сомнения, потому, что занять делом моего мужа означало предотвратить его появление с нашей дочерью на пороге моего дома в Беверли-Хиллз. «Парамаунт» по-прежнему пыталась замолчать факт моего замужества, покрывая мои случайные нью-йоркские откровения потоком сфабрикованных в газетной колонке Луэллы Парсонс слухов о дежурном идоле, замеченном в «Коконат Гроув» под ручку с мисс Дитрих.

– Я все та же Лена, – сказала я. – Дитрих – это иллюзия. Свет и грим.

– Она больше, чем это, – возразила Тамара и прикоснулась к плечу Руди, а потом начала убирать со стола. – Вы такая стройная и стильная. А эта шубка – это ведь рысь? Наверное, стоит целое состояние.

– Возьмите ее. – Глаза Тамары расширились, а я сказала: – Берите все, что вам понравится, из моего багажа. Это всего лишь одежда. Студия купит мне еще.

– О, благодарю вас, Марлен.

Тамара выплыла из комнаты с улыбкой на лице.

Я взглянула на Руди, и он пояснил:

– Ты только что сделала ее очень счастливой. Здесь все так дорого, она не может позволить себе покупать новую, модную одежду.

– Что ж, она делает счастливым тебя. Любит Хайдеде и заботится о ней. Это самое меньшее, что я могу.

– Ты делаешь более чем достаточно, присылая нам деньги. Не стоит раздавать весь свой гардероб. Тамара все равно обожает тебя.

Улыбаясь, я закурила. Руди, может, и выглядел хорошо, но я почувствовала в нем какое-то внутреннее напряжение, будто он не хотел о чем-то говорить.

– На новой работе все о’кей? К тебе хорошо относятся?

– О'кей? Это очень по-американски. Да, все в порядке. Я тайный мистер Дитрих.

– Это не мое решение, – поморщилась я. – Как только я приехала, то сразу заявила, что замужем и у меня есть ребенок. На студии расстроились. Очевидно, загадочные женщины должны оставаться несвязанными.

– Не в этом дело. – Руди встретился со мной взглядом. – Марлен, ты читала газеты?

– Да, когда получалось. Мне присылали вырезки с заметками обо мне и…

– Не о тебе, – сказал он, – о Германии. Ты знаешь, что здесь происходит?

Я вспомнила слова Гэри: «Слышал, там сейчас не так уж здорово. Много беспорядков. Война сильно потрепала твоих фрицев».

– Вообще-то нет. – Я стыдливо покачала головой.

– Ну что ж, все стало хуже.

Руди взял у меня сигарету. Я ужаснулась тому, как дрожали его руки, когда он зажигал спичку. Он не просто утаивал что-то. Казалось, он напуган, я его таким никогда не видела.

– Безработица и инфляция – на рекордном уровне. В сентябре Гитлер набрал сорок пять процентов голосов. Его партия сейчас вторая по силе. Он использует радио, чтобы произносить речи, состряпанные его министром пропаганды Йозефом Геббельсом, который написал роман, настолько антисемитский, что к нему не хочет прикасаться ни один издатель. Геббельс обработал идею Гитлера, что финансисты-евреи устроили заговор, из-за которого наступил крах. Многие верят в это.

Вдруг я вспомнила тот день, когда нас с Лени остановили приспешники Гитлера, и вновь ощутила приступ отвращения.

– Конечно же не все так глупы, – сказала я. – Богатые, финансисты и литераторы – ни один интеллигентный человек никогда не поверит в эту чушь.

– Стальной магнат Тиссен сделал большое пожертвование партии. То же самое – промышленник Квандт. Даже американец Генри Форд поддерживает их. Они считают, нас может спасти только Гитлер. – Руди вздохнул. – Многие из наших лучших талантов начали уезжать. Уильям Дитерле, с которым ты работала, уехал в Америку снимать фильмы. Другие тоже. Среди тех, кто читает газеты или слушает речи, распространился страх. Мы думаем, Гитлер займет место канцлера в следующем рейхстаге. Он к этому стремится и не остановится, пока не добьется цели.

Я сцепила пальцы:

– О чем ты говоришь? Ты тоже думаешь уехать?

– Нет. По крайней мере пока. Но Хайдеде… Марлен, мы хотим, чтобы ты взяла ее с собой. Мы с Тамарой обсудили это и не отсылали бы ее, но… Знаем, ты ее любишь, только со всей этой историей с нашим браком, который нужно скрывать из-за студии…

– Забудь о студии. – Я наклонилась к нему. – Чего хочешь ты?

– Она сейчас в школе, – сказал Руди. – Нацисты пользуются поддержкой среди учителей, которые говорят детям, что евреи – наши враги. Я против того, чтобы на нее воздействовала пропаганда.

Я ужаснулась, услышав такое, но просьба Руди тоже испугала меня.

– Ты хочешь, чтобы я увезла нашу дочь от всех, кого она знает, от тебя, Тами и моей матери? Руди, она немка. Она родилась здесь, как ты и я. Я могу работать в Америке, но это не наша страна.

– Не думаю, что Германия останется нашей страной надолго.

– Ты не можешь говорить это серьезно.

– Я вполне серьезен, – мрачно ответил Руди, – каким следует быть любому, кто слышал Гитлера.

Сразу принимать решение я не стала. Уезжать я должна была не раньше апреля, а потому сосредоточилась на праздновании дня рождения Хайдеде двенадцатого декабря, а потом, через две недели – между Рождеством и Новым годом, – моего собственного тридцатилетия, которое отмечала вместе с нами вся моя семья.

Маму я нашла измученной заботами, но столь же непреклонной, как обычно. Мой успех ее тоже не впечатлил.

– Такая бессмыслица эта картина о пустыне, – сказала она. – И неужели ты всегда должна демонстрировать свои ноги и руки? Ты не такая уж худышка. Там что, новая мода – заставлять толстых женщин разгуливать полуголыми?

– Мама, – вздохнула я, – я вовсе не толстая. И у меня контракт. Я делаю то, что велит мне студия.

Она пристально посмотрела на меня:

– Или что велит тебе этот австрийский еврей? Я не говорю, что быть толстой плохо. Я говорю, что ты должна быть более благоразумной. Играть проституток и девушек из кабаре – это не достойный способ сделать карьеру.

По крайней мере, она признала, что у меня есть карьера. Я понимала, что спорить бесполезно, так как ее убеждения были высечены на камне. Дала ей денег, попросила, чтобы она перестала работать экономкой (чего она не сделала), и повидалась с Лизель, которая была счастлива в браке, но печалилась из-за своей неспособности выносить ребенка. Во время грустного вечера с дядей Вилли, бизнес которого страдал от всеобщего экономического упадка, я узнала, что Жоли все-таки бросила его, из всех возможных мужчин выбрав авиатора. Мой дядя был безутешен. Я обнимала его, давала советы и тоже снабдила деньгами. Меня так и подмывало спросить о его гомосексуальности, но я не хотела вытягивать из него признание или побуждать к активному отрицанию. Жоли ушла, какой теперь смысл допытываться? Кроме того, это был его секрет, пусть даже стоивший ему брака.

Потом я отправилась по своим старым излюбленным местам: в кабаре на Ноллендорфплац, в академию Рейнхардта, в ревю Нельсона и прочие заведения, где когда-то выступала. Меня встречали с радостным нетерпением, как долгожданного гостя, приглашали выпить и пообедать. Моя слава оказалась такой, что избегать внимания не удавалось. Однажды вечером я прибыла в «Силуэт» инкогнито, одевшись в мужское пальто и мягкую фетровую шляпу, однако меня опознали за несколько секунд. Толпа забесновалась, с меня стали сдергивать одежду; пришлось тащиться к задней двери. А когда я пришла на новое шоу Фридриха Холлендера, публика не давала начать представление, пока я не вышла на сцену и не спела. В конце концов у меня не осталось другого выбора, как только принять неотступные просьбы «УФА» явиться на студию и записать на немецком несколько песен из моих спектаклей и фильмов для выпуска ограниченного количества пластинок.

Мне хотелось чувствовать себя польщенной. Германия не забыла меня. Но я впервые поняла, что, возможно, никогда не смогу вернуться и жить в своей стране. Здесь я была слишком заметна и не имела мускулов американской киностудии для защиты. Стать знаменитой – это была цель моих стремлений, но реальность произошедшего не наполняла меня радостью так, как мне рисовалось в воображении. Я обнаружила, что слава может сглодать без остатка целые куски моей жизни и я никогда не смогу восстановить их.

И Берлин был уже не тот. Нацисты налепили на дома свастику и маршировали по бульварам, как делали это и раньше, только теперь во все возраставших количествах. Меня тошнило от одного вида их коричневых рубашек и топота сапог. А когда я услышала, как люди приветствуют их возгласами «Хайль Гитлер!», в ушах у меня зазвучали предостережения Руди. Зараза, которую я учуяла много лет назад, начала распространяться, как раковая опухоль.

И все же, хотя атмосфера была напряженная, как мог Гитлер превратиться из преходящей стадии в хроническую болезнь? Он не боролся с нашим характером. Мы были слишком практичны. Агрессивная поза всего лишь выдавала в нем мелкого тирана, вымещающего свои обиды на спинах всех и каждого.

Больше всего доставалось евреям. Кварталы, где они жили, громили. Я видела шокирующие свидетельства ненависти в больших универмагах сети «Вертхайм» на Лейпцигерплац и в «Кауфхаус дес Вестенс» на Виттенбергплац – разбитые витрины, на фасадах краской написаны оскорбления вроде Judenschwein[56]. Вопреки всему я взяла с собой Хайдеде и Тамару, мы отправились туда за покупками, и под объективами фотокамер я накупила столько, сколько смогла. Однако эти солидные магазины – одни из наиболее изысканных во всем Берлине – стояли теперь полупустые, на прилавках хоть шаром покати, продавцы – явно на грани отчаяния.

Потом мне позвонил фон Штернберг. «Марокко» стал самой успешной картиной года в разгар Великой депрессии, завоевав главные награды Академии в четырех номинациях, включая одну его – в качестве режиссера – и мою – как лучшей актрисы. Не успела я освоиться с этой невероятной новостью, он продолжил, сказав, что на волне успеха «Марокко» студия выпустила в прокат «Голубого ангела». Этот фильм тоже принес значительную прибыль, упрочив мой имидж соблазнительницы.

– «Обесчещенная», может, и не окупится, – предположил фон Штернберг, – но даже Гарбо была вынуждена обратить внимание. Один журналист спросил ее, что она думает о вас, и вы знаете, что ответила эта шведская стерва? «Марлен Дитрих? А кто она?» – Фон Штернберг продолжал трещать, не давая мне ни малейшей возможности вставить хоть слово. – У меня для вас новая картина о падшей женщине в китайском поезде. Гранд-отель на колесах. Мне нужно, чтобы вы вернулись как можно скорее. Шульберг в восторге. Он приглашает британца Клайва Брука на роль вашего любовника.

– Но на студии мне сказали, что я свободна до апреля! – воскликнула я. – Я только что приехала.

– Вы в графике на подгонку костюмов. Приезжайте. И не толстейте. – Он повесил трубку.

Я знала, что, как только вернусь, сразу попаду в кабалу к студии, съемки будут весь день и часто до глубокой ночи. Как будет чувствовать себя Хайдеде в американской школе для детей знаменитостей, перевезенная туда из дома в арендованной машине, если еще «Парамаунт» позволит ей остаться со мной?

Ответ на вопрос пришел неожиданно. Вернувшись домой после очередной экспедиции за покупками с Тамарой и Хайдеде, мы вошли в квартиру, нагруженные пакетами и коробками, и обнаружили, что меня поджидает мое прошлое. Я замерла на месте, уронив шляпные коробки к ногам.

– Это… этого не может быть, – сказала я.

Руди хохотнул:

– Она позвонила мне на студию. Не представляю, как она нашла меня.

– Я ведь журналист, помнишь? – сказала Герда. – Или была. Сейчас безработная.

Я обняла ее, настолько ошеломленная неожиданностью, что расплакалась.

– О нет, – прошептала Герда. – Не надо. Я этого не вынесу.

За кофе она рассказала, что ее отпустили с работы в Мюнхене.

– Это мягко говоря. На самом деле меня уволили. Мой редактор уехал в отпуск, и я написала заметку – свое мнение о Гитлере. – Она поморщилась. – Они все горлопаны, преступники и головорезы. Заместитель редактора согласился со мной, и мы опубликовали заметку в воскресном выпуске. Когда наш начальник вернулся, он пришел в ярость. Оказалось, он вообще не был в отпуске, а поехал на одно из их сборищ! Нас обоих вышиб без рекомендаций. Сказал, была бы его воля, мы никогда бы больше не работали в Германии.

– Ох, Герда!

Я взяла ее руку в свою. Моя подруга выглядела все так же в своей неряшливой юбке и старомодной английской блузке, но похудела, щеки запали, глаза не блестели. А когда Тамара поставила на стол тарелку с пирожными, Герда набросилась на них, как бродяжка.

– Что ты собираешься делать? – спросила я.

– Не знаю. Убраться отсюда как можно скорее. – И она посмотрела на меня своим саркастическим взглядом. – Это то, что нам всем нужно делать, пока Гитлер не сожрал всех заживо. – Ее веселье угасло, и она натужно улыбнулась. – Только у меня нет денег. Но хватит обо мне. Расскажи, как ты. Я видела «Голубого ангела». Марлен, ты была восхитительна! Помнишь, как я заставляла тебя заучивать и читать вслух Шекспира? Кто мог подумать, что вместо этого ты будешь сидеть на бочке в нижнем белье?

Я рассмеялась, но не выпустила ее руку:

– Позволь помочь тебе.

Ее рука задрожала в моей, но Герда ответила:

– Нет, я пришла сюда не за благотворительностью. Я хотела увидеть тебя и… Что мне еще оставалось?

– Я не шучу. Ты мне так помогла. Скажи, куда ты хочешь поехать. Я настаиваю.

Герда отвела глаза. Она ненавидела слезы, но была угрожающе близка к ним.

– Не знаю. Может быть, в Париж? Там, должно быть, нужны женщины-журналисты без малейшего понятия о моде. Я больше не знаю, где мой дом.

Я обняла ее и позволила расплакаться у себя на плече. Вошла Хайдеде и остановилась, глядя на нас. Посмотрев на нее поверх плеча Герды, я поняла, что нужно делать.