Глава 4

Только я успела посадить Руди на поезд в Нью-Йорк, чтобы потом он отплыл на корабле в Париж, как меня вызвали на студию. Фон Штернберг подал на рассмотрение сценарный план нашей следующей картины.

– Хелен Фарадэй, – произнес Шульберг. Мы сидели в его отделанном белыми панелями кабинете. На столе в пепельнице, отравляя воздух, тлела вечная сигара. – «Бывшая певица, иностранка, замужем за американским химиком, имеет сына, вынуждена вернуться на сцену, когда у ее мужа диагностируют отравление радием и возникает нужда в деньгах на лечение за границей». – Он оторвал взгляд от листа, с которого читал текст. – И все. Один абзац. Это действительно ваша идея?

Я была в твидовом костюме, галстуке и берете, почти без макияжа. Оделась по-мужски намеренно, чтобы встретиться с ним на равных. Теперь я понимала, как это было нелепо. Разве могла одежда ослабить контроль надо мной директора студии?

– Идея моя, но он должен ее конкретизировать, – сказала я, засовывая руку в карман за сигаретой. Шульберг застал меня врасплох, но я не дам ему это почувствовать. – Там будут песни, костюмы и все остальное, – пояснила я.

Брови Шульберга сдвинулись к переносице.

– Марлен, меня это беспокоит. Он меня беспокоит. Он упоминал о предложении «УФА». Сказал, что вы оба несчастны. Надеюсь, мне не нужно напоминать, что вы подписали с нами контракт? Переговоры с любой другой студией – это повод для его немедленной приостановки.

Я замерла, поднеся зажигалку к сигарете. Фон Штернберг использовал «УФА» как подрывное средство, чтобы заставить студию уступить нам. Его наглость не могла не восхитить меня.

– Вы говорили, что подумаете насчет следующей подобной роли для меня. У вас имеются мои студийные фотографии с дочерью и мужем, чтобы показать публике, что у меня есть семья. Это не так уж рискованно.

Шульберг озабоченно вздохнул:

– Теоретически нет. С тех пор как мы объявили, что у вас есть дочь, по всей стране начали брать в семью сироток. Каждому хочется иметь свою собственную маленькую девочку и, конечно же, ходить с ней в одинаковых костюмчиках. Вы совершили невозможное: женщина-загадка, утонченная леди, а теперь – преданная мать.

– Так на что тут жаловаться? Даже Гарбо не удалось сыграть мать, певицу и утонченную женщину в одной роли.

Шульберг прищурился:

– Она этого не сделала, но если бы захотела, «МГМ» все равно понадобилось бы больше чем один абзац, чтобы продать это корпорации.

– Будет больше, – пообещала я. – Джо уже все придумал. Вы же знаете, какой он.

– К несчастью, мы оба это знаем. – Шульберг колебался, его пальцы постукивали по листам. – Но я верю в вас, несмотря ни на что, – сказал он, когда я поднялась, чтобы пожать ему руку. – Мне нужен сценарий. Или, по крайней мере, что-то, что можно прочитать как таковой.

Я отправилась прямиком в бунгало фон Штернберга на студии. В своей обычной манере пренебрегать тем, что больше не представлялось важным, он повел себя так, будто забыл о нашей стычке, и протянул мне стопку бумаги:

– Вот. «Белокурая Венера». Здесь идея вашей истории. Вы будете петь и страдать и тем проложите путь к сердцам американцев, как героическая женщина, готовая на все ради семьи.

– Сначала прочту, – предупредила я. – Если мне не понравится, Шульберг этого тоже не одобрит.

– Все, что вам не понравится, мы изменим. Идите. Отнесите ему это. Я хочу начать как можно скорее. Мне уже надоело сидеть без дела. Мы здесь, чтобы снимать картины, так давайте займемся этим.

Сценарий был неоконченный, но в нем содержалось достаточно деталей, чтобы удовлетворить Шульберга. Моя героиня станет сенсацией за одну ночь, так как у меня будет фирменный, самый запоминающийся номер всей картины. Соблазненная искушенным в любовных делах миллионером, Хелен вступает с ним в связь. Ее муж возвращается из-за границы после лечения и грозит отнять сына, раз она ему изменила. Женщина бежит вместе с мальчиком, пересекает Америку, пораженную Великой депрессией, но ей все-таки приходится уступить ребенка. Потом она исчезает, чтобы объявиться в Париже, где становится знаменитой певицей в «Мулен Руж» – еще одна возможность для меня покрасоваться в белом галстуке. После того как утонченный любовник видит Хелен там, он отвозит ее обратно в Нью-Йорк навестить сына. Муж прощает неверную. Она приносит славу и богатство в жертву домашнему счастью.

Я была решительно намерена показать, что способна на большее, чем сыпать остротами или демонстрировать ноги. На роль любовника студия отобрала актера на контракте по имени Кэри Грант. Волнистые черные волосы и чисто выбритый к дневному представлению подбородок выдавали в нем восходящую звезду. Он был очарователен, но я не чувствовала влечения к нему, что меня озадачивало, пока Анна Мэй не поведала, что мистер Грант был мужчина, кормящий грудью, и жил в одном доме с актером Рэндольфом Скоттом. Фон Штернберг наполнил фильм затяжными съемками поездов и убогих трущоб в своей провидческой черно-белой манере. Все это заставляло меня елозить на стуле во время студийных предпросмотров.

К моему собственному неудовольствию, когда камера не вглядывалась в мои ноздри, я все время отворачивала лицо, как будто боялась, что кто-нибудь бросит в меня камень. Я едва удерживалась от хохота, моя игра была такой дубовой, сцены с Кэри Грантом – сырые и неубедительные. Только исполняя три песни, я оживала, особенно в «Горячем вуду», где Хелен выбирается из душного костюма гориллы, одетая в короткое, расшитое блестками платье, нацепляет на голову белый африканский парик и забывает о своих лишениях, чтобы превратиться в ту самую героиню, от которой я стремилась убежать. Среди отснятых пленок ничего этого я не увидела. Думала, что играю совсем другую женщину. Фон Штернберг горячо убеждал меня в этом. Но когда в просмотровой комнате включили свет, Шульберг встретился со мной взглядом и покачал головой.

– Это никуда не годится, – сказал он, а в это время приглашенные им директора – руководители отделов рекламы и продаж, а также прочие подхалимы, вся работа которых на студии состояла в том, чтобы ублажать босса, – устремились вон.

Я встала, осмотрелась, поискала глазами фон Штернберга и только после этого вспомнила, что он никогда не ходит на такие просмотры, считая их унизительным потворством студийному властолюбию.

– Он наверняка продолжает редактировать материал, – сказала я. – Очевидно, что работа еще не закончена.

– Я искренне надеюсь, что нет, – сказал Шульберг. – В таком виде это никогда не удовлетворит требованиям «Офиса Хейса». Она спит с другим мужчиной, пока ее муж в отъезде. Она насильно увозит собственного ребенка и продает – ну, мы оба знаем, что она продает, чтобы заработать на жизнь.

– Да, но у нее нет выбора! – Несмотря на мои усилия сохранять спокойствие, защищаясь, я повысила голос. – Она борется за своего ребенка! Она не может только петь, чтобы прокормить их.

– Мне бы хотелось, чтобы могла. Я предпочел бы увидеть, что она готова на все, а вместо этого увидел… – Он вздохнул. – Вы забыли Линдбергов, у которых недавно похитили ребенка, а потом его нашли мертвым? Как я смогу представить в «Офис Хейса» картину, где показано, как увозят малыша, – то, что стало национальной трагедией?

Я не забыла. Или, скорее, не придала этому значения, была настолько погружена в работу, что не заметила совпадения. Но фон Штернберг должен был заметить. Наконец, правда поздновато, я поняла, что мой наставник, создатель и раб выполнил свое обещание. Он дал мне то, что я хотела, и вот теперь, как он и предупреждал, мне некого было винить, кроме самой себя.

– Я поговорю с ним. Мы переснимем все, что нужно. Обещаю.

– Не обещайте. Сделайте, – отозвался Шульберг. – Он снова превысил бюджет с этим «Горячим вуду». Двух девушек из кабаре не хватило. Я дам ему возможность исправиться, если на этот раз он все сделает правильно. В противном случае – прекращу съемки. И если это случится, тогда я сам придумаю вашу следующую картину. Без фон Штернберга.

Я уже надела кашемировое пальто и поправляла берет, когда вошла секретарша Шульберга. Она что-то сообщила ему шепотом. Я заметила, как у него изменилось лицо: разочарование картиной превратилось в нечто более серьезное. Он поднял на меня взгляд. У меня внутри все похолодело.

– Нам только что позвонила ваша помощница мисс Хюбер. Машина уже ждет вас, чтобы отвезти домой. Упакуйте вещи, мы закажем вам гостиницу. Забудьте пока о картине и фон Штернберге. Кто-то угрожает вашей дочери.

Я приехала домой в панике и обнаружила толкущихся снаружи полицейских. Один подошел ко мне, в руке – блокнот.

– Мисс Дитрих, беспокоиться не о чем, – сказал он. – С вашей дочерью все хорошо…

Однако я оттолкнула его и вбежала в дом с криком:

– Герда! Хайдеде!

Они обе сидели в кабинете, их окружали полицейские. У Хайдеде был испуганный вид. Поднимая дочь на руки, я встретилась с ошалелым взглядом Герды и потом посмотрела мимо нее на стол: все бумаги были смешаны и валялись как попало, детектив перебирал их и внимательно рассматривал листок за листком.

– Что… что случилось?

Я так крепко сжимала Хайдеде, что она захныкала.

Герда буркнула:

– Не при ней.

Я неохотно позвала горничную, чтобы та отвела девочку в детскую.

– Соберите ее вещи! – приказала я.

– Что такое? Куда мы идем? – спросила моя дочь по пути к выходу.

Трясущимися руками я вытащила сигареты и закурила. Тем временем детективы закончили работу, и один из них, тот самый, с блокнотом, которого я оттолкнула, показал мне записку, запакованную в целлофан. На конверте не было обратного адреса, текст был написан крупными буквами.

МАРЛЕН ДИТРИХ. ЕСЛИ ХОТИТЕ УБЕРЕЧЬ МАРИЮ, ЖДИТЕ ИНФОРМАЦИЮ. ЗАПЛАТИТЕ $10 000 ИЛИ ПОЖАЛЕЕТЕ. НЕ ЗВОНИТЕ В ПОЛИЦИЮ.

– Тут сказано не привлекать полицию, – резко повернулась я к Герде. – Зачем ты позвала их?

Не успела она ответить, вмешался детектив:

– Она поступила правильно. После дела Линдбергов у нас целая эпидемия таких угроз. Не о чем беспокоиться.

– Не о чем беспокоиться? Они угрожают похитить моего ребенка!

– Нет, мисс Дитрих, – сказал он, к моему ужасу и удивлению. – Они говорят, что свяжутся с вами по поводу денег. Я предлагаю установить решетки на окнах, сменить замки и нанять круглосуточную охрану. Мы проверим на почте, откуда пришло это письмо, но эти люди знают, как заметать следы. Они пришлют еще одну или две записки, чтобы выяснить, поддались ли вы, и когда увидят, что вы не ловитесь на их удочку, остановятся. Они хотят срубить деньжат по-легкому, а не получить срок за похищение.

– Они могут присылать что хотят. После такого мы здесь не останемся.

Полицейский выпятил нижнюю губу:

– Как хотите. Но мы пошлем дополнительные патрули в этот район. За вашим домом будут внимательно следить. Уверяю, ваша дочь в безопасности.

– Скажите это Линдбергам, – огрызнулась я.

Детектив, недовольно кивнув, стал просматривать оставшиеся бумаги – письма моих фанатов. Вскоре он удалился со своими людьми, унеся целую коробку писем от незнакомцев, которые хотели получить мою фотографию.

Мы с Гердой вдруг остались одни, хотя горничные все еще были здесь – ходили по дому на цыпочках, и шофер со студии, бывший боксер-профессионал по имени Бриггс, ждал снаружи в машине.

– Не надо было звать их, – сказала я Герде.

– Но я сделала то, что считала наилучшим.

Голос у моей помощницы был сдавленный. Я видела, что она пережила ужасное потрясение – была бледна как полотно, под глазами залегли тени.

– Об этом жутком похищении ребенка летчика писали во всех газетах, говорили на всех радиостанциях, – продолжила она. – Когда я открыла конверт и увидела записку… Что мне было делать? Я позвонила тебе на студию, но тот, кто там у вас принимает звонки, ответил, что ты на просмотре с Шульбергом и тебя нельзя беспокоить.

– Нужно было настоять. Ты сказала тому, кто ответил, что нам угрожают?

Герда поджала губы:

– Нет. Я подумала о газетчиках. Ты ведь знаешь, что некоторые люди на студии продают слухи репортерам. Вместо этого я позвонила в кабинет Шульберга, но мне пришлось несколько раз набирать номер, прежде чем его секретарша сняла трубку. К тому моменту я уже решила вызвать полицию. Я каждый день забочусь о Хайдеде, и ей ничто не угрожало. Она все время была здесь, со мной.

– Заботишься, – услышала я свой голос и поняла, что у меня истерика.

Приезжала полиция. Хайдеде цела и невредима – напугана, но не пострадала. Однако я почувствовала, что теряю контроль над собой, мое хладнокровие разлетается на куски. Я вспылила:

– Ты позволяешь ей одной играть в саду, кормить этих мерзких попугаев. Она постоянно везде бегает. Слава богу, у нас нет пруда! Она могла бы утонуть, никто бы и не заметил. Я плачу тебе за то, чтобы ты следила за ней, а теперь мне, помимо всего прочего, приходится беспокоиться о ее безопасности.

– Марлен, – произнесла Герда таким твердым тоном, что я невольно перевела взгляд на нее. – Я отношусь к своим обязанностям очень серьезно. Это не моя ошибка.

– Да мне все равно, чья это ошибка! – накинулась я на нее. – Это мой ребенок!

Мгновение Герда смотрела на меня в напряженной тишине:

– Очень жаль, что так случилось. Я скорее умерла бы, чем допустила, чтобы Хайдеде попала в беду, но ты должна признать…

– Что? Что я должна признать? Хочешь сказать, это моя ошибка? По-твоему, я сама прислала это письмо, чтобы обо мне больше говорили?

Я несла чушь, и Герда подтвердила это:

– До такого я бы никогда не додумалась. Но сам факт, что ты считаешь подобное возможным, что-то значит. Я представляла тебя другой.

– Gott im Himmel! Ты меня в чем-то обвиняешь? Если так, говори прямо.

– Хайдеде, – сказала Герда, и от того, как она произнесла имя моей дочери, как расправила плечи под застегнутой до горла блузкой со старомодным воротничком, которой она хранила верность, у меня сжались кулаки. – Она растет без матери. Без отца. Она слишком много ест. Она несчастна. Ей здесь не нравится. И никогда не нравилось. Ты заметила? Ты хоть раз спросила ее об этом? Когда Руди уехал, она плакала целыми днями. Она умоляла его взять ее с собой. Ты об этом знала?

– Нет! – выпалила я. – Но если бы даже знала, это ничего бы не изменило. Она останется со мной. И это не твое дело. Я наняла тебя, все остальное касается только меня.

– Понятно, – вздохнула Герда, вынула из кармана юбки свой ключ от дома и положила его на стол. – Я ухожу, Марлен. Я люблю тебя. Но мне тут не место. Это не моя страна и не та работа, к которой я способна. Я не буду твоей служанкой.

– Когда это я смотрела на тебя как на служанку?

– Смотришь. Но сама этого не видишь. Я, Руди, фон Штернберг, студия, даже Хайдеде – в твоем сознании все мы существуем только для того, чтобы угождать тебе. Ничто не может быть важнее твоего успеха. Когда ты счастлива, мы счастливы. Когда ты несчастна… – Герда снова вздохнула. – Ты экстраординарна. Но одержимость тем, чтобы быть Дитрих, разрушает тебя.

Я развела руками:

– Без этого нечего было бы разрушать. Нет Дитрих – нет денег. И службы, которую можно оставить, у тебя бы тоже не было.

Выпалив это, я ощутила чудовищность того, в чем только что созналась, а Герда ответила:

– Ты так считаешь. Может быть, даже веришь в это. Но все это нереально. Не забывай, однажды друзья могут понадобиться тебе больше, чем ты думаешь.

Она прошла мимо меня и двинулась к лестнице, по которой как раз спускалась Хайдеде в сопровождении горничной с чемоданом. Я хотела остановить Герду. Хотела вымолить у нее прощение за то, что была так эгоистична, так слепа, не замечала, от чего она отказалась ради меня: от своей карьеры, амбициозных планов писать и еще – от Германии, нашей страны, которая нам обеим стала чужой.

Вместо этого я сказала вслед удаляющейся фигуре:

– Я оставлю твое последнее жалованье на столе.

И позволила ей уйти. Уйти из моей жизни.

В тот момент Герда была жертвой, которую я хотела принести.

Из роскошного номера на верхнем этаже отеля «Беверли-Хиллз», у дверей которого стоял охранник, я, всхлипывая, позвонила Руди. Он сказал, что я должна немедленно отправить Хайдеде к нему. Однако «Парамаунт» и полиция расследовали происшествие, и оказалось, что это было надувательство. Преступников так и не нашли. И все равно газетчики что-то разнюхали и преувеличили драматизм истории. В несанкционированном студией интервью журналу «Фотоплей» я была вынуждена признать: хотя никакого вреда никому причинено не было, кроме ужасного страха, который мы испытали, я не могу оставаться в Америке и подумываю о возвращении в Европу.

Студийные пришли в ярость. Я разговаривала с журналистом без разрешения, дала понять, что они меня не защищают, хотя были приняты все возможные меры, чтобы обеспечить мою безопасность: по телохранителю для меня и Хайдеде, личный автомобиль, немецкая овчарка и столько решеток на окнах, что даже Гудини не смог бы пробраться в дом. У меня был подписан контракт, и незаконченная картина требовала неотложного внимания. Фон Штернберга было не найти, он исчез перед тем ужасным просмотром. Студия отстранила его от съемок, наняла другого режиссера и потребовала, чтобы я немедленно вернулась на площадку. Демонстрируя, что он не полностью лишен чувствительности, фон Штернберг всплыл на поверхность в Нью-Йорке и выступил с заявлением. Он отказался переснимать картину, приводя в качестве обоснования свое право на творчество. Шульберг подал на него в суд за нарушение контракта. Я же, заключенная в свой дом-тюрьму в Беверли-Хиллз, не могла ни на секунду оставить Хайдеде, которая непрерывно плакала и звала то Герду, то Руди, кого угодно, только не свою мать.

Студия отстранила и меня тоже.

«Белокурая Венера» стала катастрофой. Я не удивилась, когда фон Штернберг наконец позвонил мне с примирением:

– Честно говоря, я думал, что мы сняли прекрасную картину. Но если мы не сделаем, как они скажут, то никогда больше не будем работать в Голливуде. – Он замолчал. Я не говорила ни слова. – Шульберг готов аннулировать наше отстранение от работы, если мы согласимся переснять оскорбительные сцены, – добавил он.

Мне ни к чему было спрашивать, почему он пошел на попятный. Ему были нужны деньги. Он должен был платить назначенные судом алименты. Я могла продержаться, не очень долго, но все же дольше, чем он.

– Какие сцены? – спросила я, хотя не стала бы переживать, если бы пленки с этим фильмом бросили в костер.

Потребовалось время, чтобы я ощутила боль утраты от ухода Герды, но, когда это произошло, я горько плакала. Она была права. Успех изменил меня, и я этому не сопротивлялась. Я так погрязла в заботах о себе самой, что потеряла подругу и стала чужой собственному ребенку. Так ли уж нужно мне быть звездой? Вот каким вопросом я начала задаваться.

– Какие сцены? – повторил он за мной. – Проституция Хелен. То, как она прятала сына под кроватью, чтобы принять клиента. О, и новое окончание, где она готовит ванну для сына. В вечернем платье.

– Разумеется, – вздохнула я. – Встречусь с Трэвисом Бентоном. Когда вы приедете?

Когда фон Штернберг появился на площадке, у Хелен уже было новое черное атласное платье – с открытой спиной, и липло оно ко мне, как мокрая кожа. Несмотря на шумиху и суровые отповеди критиков, «Белокурая Венера» снискала популярность у публики. Трагедия Линдберга обеспечила фильму актуальность, как и образ матери, которая вынуждена из-за Великой депрессии спускаться в глубины чистилища. Фон Штернберг продемонстрировал невероятную ловкость, в очередной раз обнаружив свою способность окружать мое имя все более ярким ореолом славы.

И все же мы столкнулись с неизбежным. Шульберг обиделся на нас, и фон Штернберг согласился уйти в тень. Несмотря на мой гнев, впервые с момента приезда в Голливуд в следующей картине я должна была работать под руководством другого режиссера.