Глава 2
У нее были выпуклые серо-голубые глаза, кислый запах никотина изо рта и темперамент дервиша. Я знала ее по отзывам других людей, хотя до сих пор мы не встречались. Выставив вперед руку, она сжала мои пальцы, как будто я была кассовым аппаратом, и произнесла аристократическим рафинированным голосом:
– Я Бетт Дэвис. Говорят, вы ненавидите фрицев так же, как я. Это правда?
Шел 1942 год. Я снималась в фильме «Питтсбург», моей третьей картине с Джоном Уэйном. Исполняла роль женщины, оказавшейся зажатой в тисках между двумя шахтерами, одного из которых играл любовник Кэри Гранта, мой друг Рэндольф Скотт. Я взялась за эту роль, чтобы работать с Джоном, слава которого стремительно рвалась вверх, и еще потому, что эта картина давала мне шанс сделать что-то патриотическое: в центре сюжета было сталелитейное производство Питтсбурга, а его поддержка после Пёрл-Харбора составляла часть американских военных усилий.
Моя печаль не исчезла. Габен в конце концов отправился во Францию через Марокко, чтобы присоединиться к Сопротивлению. Он забрал с собой свои голливудские сбережения. Когда Жан позвонил мне и сообщил об отъезде, я попросилась проводить его в Нью-Йорк. Мы прожили вместе неделю в одном номере в отеле, гуляли по городу, а потом я посадила его на корабль, после чего рыдала на плече у Руди. Я так и не смогла признаться, что влюблена, – отказывалась, но Руди почти ни о чем не спрашивал, и это заставило меня подумать, что он, как и Ремарк, испытал облегчение. Муж мог не задавать вопросов, но моего отчаяния было достаточно, чтобы он понял: моя страсть может угрожать нашему браку, даже если в глубине души мне уже было ясно, что наша с Габеном история закончилась. Тамара ходила вокруг нас на цыпочках, чтобы не беспокоить, но я сократила свой визит до минимума. Тами снова начала страдать от приступов тревожности, и я не хотела усугублять ее состояние, монополизируя внимание Руди.
К моменту моего возвращения в Лос-Анджелес Голливуд скорбел по актрисе Кэрол Ломбард, жене Кларка Гейбла. Она погибла в авиакатастрофе, совершая тур по воинским частям. Я встречалась с Кэрол на разных студийных мероприятиях и наслаждалась ее дерзкой красотой, заигрывала с ней, а она лишь отшутилась, сказав: «Если бы мне была нужна подружка, на вас я бы обратила внимание в первую очередь». Гейбл был безутешен. Кэрол стала нашей первой жертвой войны, и ее смерть доказала, что даже звезды не защищены от катаклизмов.
И вот передо мной стояла Бетт Дэвис, ведущая драматическая актриса и первая женщина – президент Академии кинематографических искусств и наук. Широко освещавшийся в прессе судебный процесс, затеянный Бетт, чтобы освободиться от контракта с «Уорнер бразерс», но проигранный, сделал эту женщину маяком надежды для актрис повсеместно. От ее радикальных высказываний по поводу равенства у корпоративных боссов крутило животы.
– Я тоже фриц, – сказала я. – И не испытываю ненависти ко всем своим соотечественникам. Не все мы нацисты.
Она обдумала это, закурив шестую сигарету за такое же количество минут. Мы сидели в клубах дыма. Наблюдая за тем, как Бетт попыхивает сигаретой, я вспомнила: говорили, когда она подписала свой первый контракт, ей пришлось бороться с убеждением студии, что ей никогда не играть главных ролей. Со своими пикантными чертами лица, костлявой фигурой и беспрестанным курением (мое пристрастие к этой привычке на ее фоне казалось умеренным), которое иссушало кожу, делая ее похожей на пергамент, Бетт Дэвис противоречила самой идее гламура, как я ее понимала. В случае с Бетт гламур был излишен. Она обладала качеством, которое многие искали, но мало кто имел: неотразимым магнетизмом. Бетт была на шесть лет моложе меня, но уже получила две награды Академии. Очень податливая по натуре, она проявляла недюжинную проницательность, избегая проб на типичные роли, борясь за сложные, нестандартные, на какие я никогда не решилась бы заявить себя.
– Но вы ненавидите нацистов, – сказала моя гостья после паузы, часто моргая. Она сплюнула сквозь зубы табачные крошки. Явно не как леди. И это восхитило меня. – Я слышала, – продолжила она, – mein f?hrer пытался соблазнить вас на возвращение в Германию большими гонорарами и возможностью выбрать любого режиссера. Вы сказали «нет».
– Он не делал мне предложений, – ответила я, в свою очередь уступая позыву закурить.
Не успела я вытащить зажигалку «Картье» – подарок Джона с его монограммой, – как Бетт выхватила ее у меня и дала мне прикурить.
– Это его министр пропаганды, – уточнила я. – И я выбрала режиссера. Они не обрадовались.
Бетт хохотнула. Смех у нее был грубый, хриплый от курения и резкий, как гонг.
– Фон Штернберга, я полагаю?
– Кого же еще? – улыбнулась я.
– Скоты. С ними и японцами мы скоро будем носить кимоно и целовать Гитлера в зад, если в ближайшее время не вступим в войну. У Рузвельта много дел, но он не может и дальше игнорировать войну в Европе. Мы уже потеряли Францию, Польшу, Чехословакию, Бельгию, Норвегию, Грецию и Голландию. Нацисты бомбят Лондон, а фашисты в Италии и Испании с ними заодно. Вы слышали о евреях? – резко спросила она.
Я сглотнула:
– Слышала, что их отправляют в гетто.
– Не просто в гетто… – Бетт затушила окурок и немедленно вставила в рот новую сигарету. – Поговаривают о лагерях. Но не о таких, какие мы устроили здесь, чтобы содержать американских японцев, хотя и это не слишком здорово. – Она нахмурилась. – У них настоящие трудовые лагеря, где евреев используют как рабов. «Свободная Франция» рассказывала об этом, пытаясь донести до мира правду, но никто не обращает внимания. А тем временем тысячи людей исчезают. Это возмутительно.
Я поймала себя на том, что до боли закусила нижнюю губу.
– Верно.
– Вы должны что-нибудь предпринять! – заявила Бетт и стукнула кулачком по моему туалетному столику.
Баночки с косметикой звякнули. В углу сдавленно хихикнула Бетси. Она не упускала случая посмеяться над высокопарностью заглядывавших в мою гримерную знаменитостей.
– Вы сейчас американская немка, – объяснила Бетт. – Если присоединитесь к нашей команде, это станет серьезным знаком, покажет, что Голливуд не остается в стороне.
– А Голливуду есть до этого дело? – спросила я.
– Конечно нет. Ни одна студия и пальцем не пошевелит, чтобы спасти горстку евреев. Они нанимают на работу тех, кто сумел выбраться, – писать музыку к фильмам, редактировать, кропать сценарии или режиссировать, но сами создали что-то вроде лагерей под лозунгом: «Найми еврея задешево».
Я усмехнулась:
– А что мне делать в вашей команде?
– Помогать. Я организовала отделение USO[74], солдатскую столовую «Голливуд», чтобы развлекать военнослужащих перед отправкой за океан. Вы можете присоединиться к нам. Дороти Ламур и Норма Ширер уже делают это, да и Клодетт Колбер тоже. Почему не вы? – Бетт замолчала, разглядывая мою зажигалку, которую продолжала держать в руках. – Если вы не слишком заняты съемками в глупых фильмах с этим идиотом.
– Джон едва ли…
Бетт прервала меня и махнула рукой, осыпав все вокруг пеплом:
– Прошу вас. Он едва ли читает сценарии. Всем известно, что он туп, как бык. Однако, – добавила она лукаво, – говорят, между ног он такой же.
– Откуда мне знать, – возразила я. – Может быть, спросим его?
Бетт снова захохотала:
– Вы мне нравитесь. Хемингуэй сказал, что вы ничего себе. Мне безразлично, с кем вы спите, – мне самой, вероятно, следует побольше любезничать со своими партнерами, – но я хочу, чтобы вы были в моей команде. Что мне сделать, чтобы вас уговорить?
Вдруг ее рука с коротко обстриженными ногтями и дымящейся сигаретой оказалась на моем колене.
– Я сделаю все, – промурлыкала Бетт.
Посмотрев на ее пальцы, я медленно встретилась с ней взглядом:
– Думаю, это необязательно. Просто скажите мне где и когда.
– Да, – улыбнулась Бетт. – Я не Гарбо. Но вам бы все равно понравилось.
В этом я не сомневалась. Если бы она была в моем вкусе, то стала бы моей лучшей любовницей, это точно.
Я рассудила, что помогать в организованной знаменитостями столовой достаточно безопасно. Многие звезды делали это либо из благих побуждений, либо потому, что им так велели студийные начальники (мы не должны выглядеть безразличными) ради дополнительной рекламы. Сначала я собиралась позвонить Руди и посоветоваться с ним, но передумала. Мне не нужно было разрешение, чтобы делать то, что я считала правильным.
Одетая в слаксы и белую рубашку, с повязанным на голове шарфом, я прибыла в столовую «Голливуд» на бульваре Кауэнга, 1451. Моя продуктовая сумка была нагружена ветчиной и собственноручно испеченным штруделем.
– Репетируете жонглерский номер? – хмыкнула Бетт.
– Нет, – ответила я. – Но я умею играть на музыкальной пиле. Подойдет?
– Сгодится, – сказала она, и я пошла на кухню помогать готовить еду.
Мальчики в форме – это были действительно мальчики, с такими свежими и юными лицами, что я не могла представить их себе за каким-либо другим занятием, кроме беготни за девчонками или друг за другом, – а также женщины-военнослужащие были так рады видеть меня, Бетт, Дороти, Норму, Клодетт, Мэй Уэст и других звезд, подававших на столы, и так благодарны нам, что у меня в сердце зажегся огонь. К нам присоединились Джон, Гэри, Рэндольф и Кэри, а также другие звезды-мужчины. Бетт прошерстила весь верхний эшелон и рекрутировала самых известных, ее безудержный оптимизм – «Идите и задайте им, мальчики!» – и всепоглощающая преданность делу сделали ее в моих глазах героиней. Это была роль всей жизни, и Бетт ни секунды не колебалась, работая по многу часов в день для того, чтобы наши воины отправлялись на фронт обласканные, после проводов, не лишенных определенной роскоши. Понадобились наши фото с автографами. Она позаботилась о том, чтобы ни один служивый, входивший в наши двери, не остался без снимка.
Однажды после выступления Розалинд Расселл солдаты стали стучать ножами и вилками по столам и скандировать: «Марлен! Марлен!»
Я была в задней комнате, мы чистили кастрюли с ошеломительной новой контрактной актрисой Авой Гарднер, зеленоглазая красота которой подкреплялась ее матросским языком. Мы потешались над первой ролью, которую выбрала для нее «МГМ», – светской львицы, не упоминаемой в титрах.
– Теперь они хотят запихнуть меня в какой-то гребаный мюзикл, как Джуди Гарленд. Я не могу петь, как вы, девки, – сказала она абсолютно спокойно. – Думаю, им придется дублировать меня, чтобы казалось, будто это я пою. По платью встречают, по уму провожают. – Она замолчала. – Эй! Кажется, там вызывают тебя.
Я прислушалась. В кухню ворвалась Бетт:
– Снимай свою сетку для волос и выматывайся отсюда. Они хотят «Falling in Love Again».
Ава выкатила на меня глаза:
– Никак не отделаться от этой грязной песенки?
Ткнув ее локтем под ребра и услышав ответный смех, я сняла с головы сетку и последовала за Бетт. Взрыв криков и аплодисментов заставил меня остановиться. На сцене, одетая в серебристое платье, обнажавшее ее звездные ноги, стояла Розалинд. Она поманила меня пальцем и сказала в микрофон:
– Леди и джентльмены, ваша повариха – Марлен Дитрих. – Когда я вышла на сцену под оглушительный вой солдат, Розалинд шепнула мне на ухо: – Я предупредила оркестр, – и оставила меня стоять там – рубашка с закатанными рукавами, кудри остались приплюснуты после сеточки для волос.
– Марлен! Марлен!
– Ш-ш-ш, Liebchens, – шепнула я в микрофон. – Вы заставляете девушку нервничать.
Когда началась музыка, я попросила стул, и один из юнцов, сидевших в первом ряду, сбиваясь с ног, притащил его мне. Оседлав стул, я подтянула вверх штанины, чтобы открыть икры. В наступившей тишине мои глаза вдруг наполнились слезами, и сияющие лица слушателей затуманились, но я сдержалась и запела – от всего сердца, исполнив свой фирменный номер из «Голубого ангела». За ним последовали песни из «Марокко», «Дьявол – это женщина», «Белокурой Венеры», «Дестри снова в седле» и «Семи грешников». Я использовала шарф, как единственный аксессуар: накидывала его на голову, потряхивала им на плечах, как боа, – и чувствовала себя так, будто купалась в блеске и роскоши.
Закончив выступление, взмокшая и запыхавшаяся, я остановилась и, глядя из-под ресниц на многочисленную публику, произнесла свою любимую строчку из «Семи грешников»:
– О, посмотрите. Моряки. Не даст ли мне кто-нибудь американскую… сигарету?
Юнцы обезумели. Сигареты летели по воздуху и приземлялись вокруг меня десятками.
Когда я уходила, все мужчины, сидевшие за передними двенадцатью столиками, кинулись ко мне с зажигалками. Мерцающие огоньки освещали их восторженные лица в полутемном зале.
– Благослови вас Бог, мисс Дитрих, – услышала я чей-то шепот.
Тем вечером после закрытия кафе Бетт обнимала меня, а я плакала. Почему – сама не знала. Да, меня тронули все эти молодые люди, их горячность и энтузиазм. Совсем скоро их отправят за океан сражаться и умирать, так же как умирали немецкие мальчики. Но плакала я и еще о чем-то, первая трещина надлома прошла внутри меня, но определить словами, что это, я пока не могла. Меня вдруг будто залило волной потопа – годы надежд и разочарований, взлетов и падений, Габен и вся эта глупая карусель, как говорил фон Штернберг.
– Ну вот, – сказала Бетт, утешительно поглаживая меня по спине. – Я и не представляла, что ты такая естественная. Все эти завлекательные фильмы не позволяют судить о тебе. Твое место на сцене.
– Ты так думаешь?
Я подняла на нее взгляд. Прошло уже очень много времени с того момента, как я в последний раз вот так развлекала публику, без костюмов и прочих ухищрений, без камер и разных технических хитростей. Я сомневалась, похожа ли вообще была на Дитрих или выглядела средних лет немкой, поющей с ненатуральными придыханиями.
– Не скромничай. Ты слышала их аплодисменты. Они все не могли оторвать от тебя глаз. – Бетт хохотнула. – Даже Розалинд. И поверь мне, на нее не так легко произвести впечатление. – Она помолчала и добавила: – Почему бы тебе не обратиться за разрешением к USO? Забудь об этом разгуле. Дай нашим мальчикам то, в чем они нуждаются. Если бы у меня было то, что есть у тебя, я бы это сделала, – сказала Бетт, приподнимая юбку. – Но кто захочет смотреть на такие куриные лапки?
Это стало для меня апофеозом. Хотя согласно контракту меня должны были сдать в аренду «МГМ» для съемок в феерии на арабскую тему, с этого момента у меня был только один интерес: поддерживать страну, которая стала моей второй родиной, любым возможным для меня способом.