Глава 10

Моя беременность не была запланирована, но, когда Руди перестал пользоваться презервативами, я не встревожилась. Он хотел иметь семью, я по-своему тоже была не против. Мама очень обрадовалась этой новости. Она стала другим человеком, как будто мое очевидное желание вернуться к той жизни, которую она одобряла, с лихвой искупило прежние бунтарства.

Никаких особых проблем у меня не было, за исключением обычных недомоганий и тошноты по утрам, но на пятом месяце мне пришлось бросить работу. Зрители не хотели видеть женщину на сносях в комедии Мольера. К собственному удивлению, я с удовольствием проводила время дома, без строгого расписания и с ванной под боком, с Руди, который снабжал меня сыром и штруделями, и вообще всем, чего мог пожелать мой ненасытный аппетит, да и мама каждый день приходила ухаживать за мной. Хотя большой близости между нами не было, но все же она так хорошо заботилась обо мне, что нам стало немного легче друг с другом. Мама без конца говорила, как она всегда мечтала о внуке.

Однако идиллия закончилась 17 декабря 1924 года. За десять дней до моего двадцать третьего дня рождения у меня начались схватки. Роды продолжались восемь часов. У меня было много внутренних разрывов, потом началось инфекционное заражение, сопровождавшееся лихорадкой и крайним упадком сил, отчего я впала в прострацию. Врач посоветовал нам с Руди больше не заводить детей, потому что следующая беременность могла меня убить.

Возможно, все это объясняет мою первую довольно прохладную реакцию на новорожденную дочь, которую мы окрестили Марией, но любовно называли Хайдеде. Девочка была здоровая, с пучками шелковистых рыжеватых волосиков на голове. Однако она со своим вечным плачем и отрыжкой казалась мне чужаком, бесцеремонно вторгшимся в мою жизнь. Только при кормлении (молоко у меня каким-то чудом не пропало) я наконец чувствовала восторг – ее беззубый рот сжимал мой набухший сосок.

Мама давала бесконечные советы, начиная с того, как избежать опрелостей, и заканчивая лучшими способами отлучения от груди. Я слушала все это сквозь туман отупения. С течением времени меня привязывала к ребенку уже не одна только материнская преданность. Я искала средство забыть о том факте, что, став матерью, я отказалась от большего, чем рассчитывала. Младенцу нужна была постоянная забота, и мое послеродовое недомогание тоже не прошло без последствий. Я не могла смотреть на себя в зеркало или задумываться о неотвратимости того, что, пока я остаюсь в стороне, жизнь движется дальше без меня, – это относилось и к моему контракту с Мейнхардтом и Бернауэром.

Руди принес громоподобную весть. Инфляционная волна привела к невиданному падению марки – два с половиной миллиона за один американский доллар, – и Германия вплотную приблизилась к коллапсу уже и без того расшатанной экономики, Америка пришла к нам на помощь, предложив план восстановления предвоенного курса марки, что вызвало повышение доверия к национальной валюте. Мейнхардт и Бернауэр воспользовались этим для того, чтобы продать свою сеть театров венскому продюсеру, а новый хозяин, учитывая мое отсутствие, расторгнул контракт.

– Но беспокоиться не о чем, – заверил меня Руди.

Я сидела с Хайдеде у груди, напуганная новостью о том, что осталась без работы. К тому же моя фигура требовала неотложного внимания к себе, если я надеялась когда-нибудь снова взяться за дело. Девушки, выбывавшие из строя и на менее продолжительный срок, чем я, больше уже не появлялись, а я к тому же набрала килограммов десять лишнего веса.

– Я поговорил со своим боссом в «УФА», – продолжил между тем Руди. – Как только ты восстановишься и дочь можно будет поручить чьим-нибудь заботам, он предложит тебе пройти пробы. Этот новый экономический план заставил всех шевелиться – картины запускаются в производство одна за другой. У тебя будет много работы.

И все равно я беспокоилась. Однако продолжала кормить Хайдеде восемь месяцев, после чего, так как это нужно было ребенку, провела лето у Северного моря. Со мной поехали Лизель и ее муж Георг Вильс, который и правда, как говорила когда-то мама, оказался льстивым и скользким, как торгаш. Он как-то раз обмолвился, что мне надо позагореть, если я планирую и впредь показывать ноги в кабаре. Это замечание привело меня в такую ярость, что я стала по утрам отдавать дочь своей матери, а сама предавалась изматывающим тренировкам со шведским инструктором, которого посоветовала Лени. Каждый день я проводила по три часа в гимнастическом зале на спине, крутя педали воображаемого велосипеда, чтобы бедра стали подтянутыми, а с живота сошел лишний жир, упорно не желавший этого делать. Я потела, как троянец, и была столь же предана своей цели. В итоге кинопробы на студии «УФА» обеспечили мне роль кокетки Мишлен в картине по мотивам «Манон Леско». Таков был собранный плод.

В этой роли у меня было больше экранного времени, чем во всех прежних. Однако мама кисло спросила, как я собираюсь справляться с работой и ребенком. Неожиданно Руди уволили. Он не дал этому никаких разумных объяснений, отвечая на мои настоятельные вопросы неуверенным: «Думаю, босс хотел взять на мое место своего племянника». Я решила, что меня, наверное, тоже вышвырнут, еще и съемки не успеют начаться, но получила обещание, что роль остается за мной. Тогда Руди сказал, что может сидеть дома с Хайдеде, пока я хожу на работу. Несмотря на готовность моей матери посвятить себя ребенку, она уже была в возрасте и у нее не хватало сил справляться с малышкой. К тому же она продолжала служить экономкой, потому что, как и всем, ей тоже нужно было оплачивать счета.

Меня поразило предложение Руди, учитывая все его прежние заявления насчет соблюдения приличий и достойного поведения. Хотя всё в Берлине было перевернуто вверх дном и люди брались за что угодно, лишь бы как-то выжить, такое устройство быта явно выходило за рамки общепринятого. Муж, присматривающий за ребенком, – это не было нормой, невзирая на то, насколько затруднительной могла быть финансовая ситуация в семье.

– Ты уверен? – спросила я. – Это выглядит весьма необычным.

– У тебя есть эта картина, – ответил он. – У меня нет ничего. Твоя мать устала, и Хайдеде нужно, чтобы кто-нибудь из нас был с ней. Это может показаться необычным, но сейчас у нас нет другого выхода. Когда закончатся съемки, ты останешься дома, а я начну искать работу.

Если его это устраивало, мне было не на что жаловаться. Хотя я и любила дочь, но от скуки нескончаемой возни с подгузниками и от сна урывками постепенно начала чувствовать себя загнанной в угол. Я была вымотана. Чтобы не свихнуться, мне нужно было работать и получать от жизни больше.

Мама не особенно обрадовалась.

– Мужчины ничего не знают о том, как растить малышей, – сказала она, когда я сообщила ей новость. – Пускай идет и зарабатывает деньги. Мужчина он, а не ты. Он должен содержать семью. Ты заставишь его чувствовать себя никчемным человеком. Я-то думала, эта глупая идея стать актрисой осталась в прошлом. Хочешь, чтобы девочка росла без матери?

Я вздохнула. Мы завершили полный круг.

– Нам нужны деньги, в том числе и для ребенка. Наша дочь не проживет на одной гордости. Мы все-таки должны что-то есть и платить за квартиру.

Мама поджала губы. Несмотря на заверения Руди, что он справится, она стала меньше работать, чтобы помогать ему по утрам. А значит, мне придется восполнять этот пробел в ее заработке.

Моя роль Мишлен в финансируемой «УФА» картине, которую ставил знаменитый режиссер Артур Робисон, с Лиа де Путти, правящей королевой Берлина, в главной роли, не должна была остаться незамеченной. Я чувствовала себя заржавленной и неуверенной после года без актерской игры. Первый день на студии «Бабельсберг» сложился неудачно. Я вступала не вовремя и путала свои реплики, требуя новых дублей, за что Робисон меня бранил.

– У вас неделя на подготовку. Неделя, чтобы выучить слова и разобраться с ролью. Если вы явитесь не готовая к работе, не возвращайтесь вовсе, – пригрозил он.

Чтобы развлечь меня, Лени организовала нам ночь в кино, взяв с собой свою новую приятельницу – китайско-американскую актрису Анну Мэй Вонг, которая недавно прибыла в Берлин и вызвала сенсацию. Облачившись в озорные наряды – я в перешитый твидовый костюм Руди, который дополняла шляпа-котелок, Лени в брюки с подтяжками поверх жилета и Анна Мэй в облегающее, похожее на кимоно платье, из-под которого выглядывала бо?льшая часть бедра, – мы проскользнули на свободные места в зале и оказались под пристальными взглядами других зрителей. Они смотрели на нас кто с похотливым восхищением, кто с презрительным осуждением.

Но все вокруг померкло, как только начался фильм. «Безрадостный переулок» Георга Вильгельма Пабста, в главной роли – недавнее открытие, шведская актриса Грета Гарбо.

В меланхолическом сюжете об убийстве и алчности в послевоенной Вене Гарбо играла преданную дочь, которая решается пустить в дом жильца, в результате чего у нее начинается роман с американским лейтенантом. Критики либо восхваляли, либо жестко критиковали картину, но все единодушно превозносили Гарбо. На сцене она не могла выделиться с таким загадочным лицом, а вот камера смотрела на нее с благоговением, подчеркивая посадку головы, полупрозрачность кожи и огоньки, светящиеся в блеклых глазах. Не прикладывая особых усилий, она передавала страсть гораздо более убедительно, чем драматические актрисы. Она заставила меня и вообще всех в зале замереть на своих местах.

Я вышла из кинотеатра словно в тумане, едва расслышав, как Анна Мэй сказала Лени:

– Она уже уехала в Голливуд. Луис Б. Майер побывал на премьере этого фильма с единственной целью – заключить с ней контракт. Он объявил, что «МГМ»[45] сделает из нее мировую сенсацию. – Анна Мэй повернулась ко мне. – Марлен, вы представляете? Одна картина. Гарбо стала знаменитой после одной роли. А вы на нее немного похожи. Правда, Лени? Те же чуть прикрытые глаза и такая же изумительно белая кожа. Осветлите волосы – и будете ее сестрой.

Я не считала, что хоть немного похожа на сфинкса, который только что покорил меня своей красотой. Лени тоже так не думала, она сказала с прохладцей:

– Ну, сходство не слишком велико.

Глаза Анны Мэй вспыхнули.

– Говорят, наша новая звезда тоже предпочитает фиалок.

– Фиалок? – изумилась я.

О таком я никогда раньше не слышала. Анна с удовольствием объяснила мне:

– Французские гурманы и некоторые женщины жаждут лепестков как изысканного лакомства. Вы понимаете?

Я притихла, чувствуя на себе взгляд Лени, пока Анна Мэй кончиком ногтя снимала комочек скатавшейся помады из уголка моего рта.

– Все девушки это знают. Фрейлейн Гарбо предпочитает нырять.

Улыбнувшись, я взяла их обеих под руки и удержалась от комментариев по поводу этой сенсационной сплетни. Однако на следующий день пригласила Анну Мэй на обед и забросала вопросами об актерской технике Гарбо, а также о голливудском опыте самой Анны. Она снялась там в двадцати трех фильмах, исполняя второстепенные роли, после чего приехала в Берлин, чтобы стать более заметной фигурой.

Анна протянула ко мне ладонь и сказала:

– Марлен, вы же не можете быть настолько слепы. Вы держите себя так, будто владеете всем миром, а между тем не замечаете, что творится у вас под носом. А вот Лени все видит. Она так завидует вам, что едва справляется с этим.

– Завидует? Мне? – расхохоталась я. – Не говорите глупостей. Лени все знают.

Анна Мэй сжала мои пальцы:

– Она, может быть, и знает всех, но ей никогда ничего не достается, если она не ляжет на спину. Вы можете играть на сцене и петь, вы учились в академии Рейнхардта. Она одержима вами. Хочет быть как вы.

Я мигом посерьезнела, вспомнив свой разлад с Камиллой. Мы с ней не разговаривали после той истории с Руди, хотя однажды я столкнулась с ней в ночном клубе. В последнее время она снискала некоторый успех в кино, а в момент нашей встречи повернулась ко мне спиной, не желая замечать мое присутствие.

– Все считают Гарбо великой актрисой, – продолжила Анна Мэй, – но это не так. Просто она знает, что наше внимание привлекает недосказанность – намекнуть, но не раскрывать образ до конца. Вот чем она одарена. В вас это тоже есть. Нужно только сделать это умение совершенным.

После обеда я дала ей понять, что согласна на близость. Возвращение в мир пробудило во мне желания, я соскучилась по многому. Анна показалась мне чувственной и отзывчивой, ответила взаимностью. Моя новая подруга ничего особенного не ждала и, как и я, не искала постоянных связей.

– Не знаю, надолго ли останусь в Берлине, – сказала она. – Но пока я здесь, Марлен, всегда буду рада общению с вами.

Эти полдня секса и дружеских советов изменили меня. По пути к дому я утопила чувство вины перед Руди в размышлениях о своей карьере. Не слишком ли сильно я старалась доказать, что чего-то стою? Вероятно, это и не нужно. Может статься, мне необходимо всего лишь взращивать в себе магнетическую невозмутимость Гарбо. Если она стала звездой, почему бы мне не сделать того же? Я решила превратить свою Мишлен из кокетки в уставшую от жизни интриганку. Руди мне убедить не удалось: он считал, что это принижение образа. Однако в процессе съемок я приложила свою теорию к практике – медленно открывала глаза, но лишь до половины, как будто только что очнулась от дремоты, и беспечно зевала, что контрастировало с истериками Манон.

Режиссеру нравилось, как я играю. Так же считали и критики, которые отметили это, назвав меня «поразительным явлением». Затем последовали предложения появиться на сцене в постановке «Дуэли в Лидо» и сыграть аморальную даму полусвета, а также сняться в сатирическом фильме Александра Корды «Современная Дюбарри» в роли парижской актрисы.

Лени показала мне свои зубки, съязвив:

– Не ублажаешь ли ты кого-нибудь на стороне, дорогая? А то кажется, что ты работаешь гораздо больше, чем следует девушке, которая этим не занимается.

Я пожала плечами. Мне нравилось держать ее в неведении. Если уж я вынудила Лени задаваться такими вопросами, то и других смогу заставить делать то же самое, включая публику, видевшую меня на сцене и на экране.

Моя карьера пошла в гору. Дома мы с Руди тоже столкнулись с этим. Он не мог начать искать постоянную работу, пока не подрастет наша дочь, лишь иногда, когда я бывала свободна, брался за временную. Но один из нас всегда должен был оставаться с Хайдеде.

Наконец Руди открыл мне, что угнетало его все это время, но наверняка тут не обошлось без подстрекательств со стороны моей матери.

– Ты не хочешь прекратить работать, потому что тебе мало только нашей совместной жизни? – спросил он.

Мы сидели за столом, заканчивая ужин. Я все еще пыталась готовить для него каждый вечер, хотя и была очень занята – то в съемках, то на сцене, то моталась по кастингам.

Я закурила и призналась:

– Да, она меня не удовлетворяет. Я хочу, чтобы мы жили вместе. Но карьера для меня тоже важна.

– А как насчет меня? Предполагается, что я должен бросить свою карьеру? Представь, как это выглядит! Я – твой муж, я должен обеспечивать тебя и нашу дочь.

– Какая разница, кто добывает средства, пока хоть один из нас на это способен? У меня сейчас есть работа, Руди, и ты знаешь, что, если я не буду хвататься за любую возникающую возможность, их больше и не представится.

– Иными словами, твоя карьера важнее, – перефразировал меня муж, но это прозвучало неубедительно, хотя именно эти слова, по его мнению, следовало произнести в сложившейся ситуации.

– Я сказала тебе, чего хочу. Теперь скажи, чего хочешь ты.

– Не знаю. – Он бросил салфетку на стол. – Прямо сейчас я хочу прогуляться.

Руди накинул пальто и ушел. Вымыв посуду, я возилась с Хайдеде, когда услышала, как поворачивается ключ в замке. Руди вошел в нашу спальню, где стояла колыбелька дочери, и сказал:

– Хорошо. Только обещай, что если не добьешься успеха, то бросишь это. Я знаю, ты любишь сниматься, и хочу, чтобы у тебя все получилось, но не делай из меня дурака.

– Обещаю, – кивнула я.

Таким образом все решилось. Началась работа, ужины дома, чтобы сэкономить деньги, а вечера были заняты коктейлями, посещением самых свежих представлений в театрах или ревю с последующим перемещением в какое-нибудь кабаре. Я старалась бывать везде, где можно завязать полезные знакомства, и даже хитростью пробралась в ночной клуб для избранных «Эльдорадо», чтобы увидеть мулатку Жозефину Бейкер в импровизированном шоу с ошеломительными кассовыми сборами «La Revue N?gre», где она резвилась на столах, одетая лишь в нити жемчуга. Гладкая и лоснящаяся, как пантера, наделенная силой духа императрицы, она вдохновила меня, особенно когда развязной походкой блуждала среди разинувших рот клиентов и напевала свою коронную песенку: «Я нашла нового любимчика».

Наши совместные выходы в свет с Лени и Анной Мэй продолжались, и Лени, должно быть, почувствовала возникшую между мной и Анной близость, потому что начала открыто соперничать за внимание, подражая каждому скандальному костюму, какой бы я ни надела. Наконец я поймала себя на том, что вытаскиваю из самых дальних углов гардероба разные немыслимые вещи, чтобы смутить Лени. Так, однажды была извлечена на свет божий потертая волчья шкура, которую я надела с кружевной блузкой, мешковатыми матросскими штанами и солдатскими ботинками. Лени быстро куда-то сходила, нашла для себя пеструю тигриную шкуру и набросила ее, как накидку.

– Она нелепа, – сказала Анна Мэй, когда мы валялись на кровати в ее маленькой квартирке рядом с Кохштрассе, где встречались раз или два в неделю. – Ты видела ее прошлым вечером? Она таскалась с этой своей тигриной шкурой, как будто была на сафари. Если ты когда-нибудь появишься на публике голой с веером из перьев а-ля Бейкер, у тебя за спиной будет стоять Лени во всей своей красе.

Я зажгла сигарету, затянулась сама, а потом поднесла ее к губам подруги:

– Кстати, об а-ля Бейкер, почему бы нам не сделать свой номер? Мы бы позабавились и заработали немного денег.

– Номер? – покосилась на меня Анна. – Такой, как…

– Как насчет пения? Назовемся «Городские сестрички», найдем заказы где-нибудь на Ноллендорфплац. Не в хороших кабаре, разумеется, – сказала я. – В такие нас, конечно, не возьмут, но в другие… Я уверена, мы справимся не хуже, чем одетые девчонками педики или королевы накладных пенисов.

– Особенно если приколем саше с фиалками к причинным местам, – развила мою мысль Анна Мэй. – Но Лени не способна взять ни одну ноту, пусть даже от этого будет зависеть ее жизнь. Она разозлится, если мы ее не пригласим.

– А кто говорит, что мы ее не пригласим? Раз она не может петь, будет представлять нас и отпускать скабрезные шуточки.

– Ты больше не так слепа, – протянула Анна и опустила пальцы к моему пупку. – Чтобы вытеснить соперницу, заставишь ее увядать в твоей тени.

Лени закипела, но не отказалась. Я установила строгое правило: ни наркотиков, ни выпивки. Анна Мэй могла себя контролировать, а вот у Лени была склонность к излишествам, особенно в подходящем настроении. Я подобрала песни Брехта и костюмы – одинаковые фраки, только мой был из белой шелковой ткани в рубчик. В «Силуэте», «Белой розе», в «Навеки твой» и прочих кабаре мы заявляли свой номер каждый день, когда не работали в других местах. Лени разогревала публику шаблонными остротами, после чего в луче прожектора появлялись мы с Анной Мэй. Она подпевала мне голосом, полным страсти, а главную мелодию вела я. Нарумяненные мальчики, безвкусно разодетые трансвеститы и пьяные лесбиянки впитывали в себя слова песен вместе с дымом моих бесчисленных сигарет.

Трансвеститы обожали меня, осаждали, прося советов во всем, начиная с макияжа: «Марлен, как по-твоему, этот оттенок помады не слишком ярок?» – и заканчивая аксессуарами: «А эти запонки с золотыми нитями? Они выглядят божественно или кажется, что к ним не хватает перчаток?» В свою очередь, я тоже училась у них разным трюкам, наблюдая, как они, чтобы преувеличить свою женственность, упирают руку в бедро повыше и таким образом скрывают размер кистей, или ходят, выставив вперед таз, чтобы фигура зрительно казалась более округлой, а жилистые икры не бросались в глаза.

Выступления в кабаре открыли мне доступ к влиятельным людям, которые развлекались посещением всяких городских захолустий. Театральные продюсеры нередко заглядывали в кабаре в поисках новых идей. Декаданс был в моде, и где же лучше надышишься им, как не там, откуда он появился? Так же как Анна Мэй и Лени, я иногда приглашала этих влиятельных людей в свою постель, хотя мои связи были скоротечными и всегда строились на принципе: когда страсть утихнет, хорошие отношения останутся.

Марго Лион, жена гомосексуалиста продюсера и писателя Марселлуса Шиффера и поклонница фиалок, которая красила губы черной помадой и отличалась алебастровой бледностью, однажды подошла ко мне после выступления. Она и ее муж хотели пригласить меня в свое новое ревю «Носится в воздухе» в «Комеди Театр». Это была сатирическая пьеса об универмаге, отражавшая социальные потрясения в современной Германии. У меня было несколько номеров, включая песню под названием «Сестрички», ее мы с Марго исполняли вместе: две женщины покупают одна другой нижнее белье, пока их приятели в отъезде.

«Может, это звучит жалко, – пели мы, разглядывая трусы, лифчики и подвязки, – но нас притягивает. Хотя наши ладони влажны и в трусах у нас сыро, это всего лишь фетиш».

Сафический тон песни был настолько очевиден, а песня стала таким хитом, что слушатели всегда требовали повторить ее. Другой номер – песню о радостях клептомании – я исполняла в вызывающем зеленом платье с разрезом до самого бедра, фетровой шляпе с широкими ниспадающими полями и черных перчатках, поверх которых на каждом запястье красовались браслеты из фальшивых бриллиантов. Раскатистым голосом выпевая: «Мы крадем, как птицы, хотя и не бедны, ради капельки секса», я неподвижно стояла на сцене, потом намеренно медленно обходила ее, бросая равнодушные взгляды на зрителей, как будто они были той самой добычей, которую я намеревалась украсть. Публика в восторге вскакивала на ноги и обрушивала на меня шквал оваций.

Так мне впервые аплодировали стоя.

Похоже, напускное безразличие действительно вызывало обратную реакцию.

Руди наверняка знал, что я ему изменяю. Я возвращалась домой каждый вечер, но часто так поздно, что он уже спал. По утрам, когда я металась по квартире, заглатывая кофе и выбирая, во что одеться, он не спрашивал, где я была, а я сама не вызывалась откровенничать. Основания для этого были такие: пока он не уткнулся носом в мои измены, и говорить не о чем. Он сам признавал, что это такой бизнес. И все шло своим чередом. Я уходила на работу, а Руди оставался дома с нашей дочерью и своим новым увлечением: он разводил голубей на крыше и продавал их как деликатесы в соседние рестораны. Теперь Руди выполнял все домашние дела – убирал и готовил, водил Хайдеде гулять в парк и в кондитерскую за пирожными и шоколадом. Она была счастливой толстушкой. Казалось, Руди всем доволен. Но наша сексуальная жизнь почти сошла на нет. Иногда Руди брался за временные задания, не дольше нескольких недель, – работал ассистентом на съемках или руководил сценаристами, но я видела, что сердцем он не там. Он не стремился отдаться занятиям, вынуждавшим его быть вдали от дома, постоянно беспокоился о Хайдеде, хотя мы оставляли дочь с моей матерью, которая обожала ее и воспитывала в том же практическом духе, что и нас с Лизель.

Мне не на что было жаловаться. Я зарабатывала деньги, а нашей дочери нужен был родитель. Я тоже скучала по ней, когда отдавала свой долг работе, но была слишком неугомонной для настоящего материнства. Для дочери я хотела всего самого лучшего, но того же я желала и для себя, хотя мама и ворчала: «В мое время все было не так. Мужчины работали, а женщины сидели дома. У тебя же все шиворот-навыворот».

С 1926 по 1928 год я снялась в девяти картинах и сыграла в бесчисленном количестве пьес; роли были разные: значительные и не очень, драматические и комедийные. Потом мне повезло получить роль в фильме «Кафе „Электрик“». Картину снимали на студии в Вене – прекрасном городе с потрясающими видами. Главную мужскую роль исполнял Вилли Форст, звезда австрийского кино. Он оказался таким же обольстителем в жизни, как и на съемках. Вилли очень любил появляться в кафе в обществе красивых женщин. Я ответила на его предложение, потому что это обеспечивало мне дополнительные упоминания в прессе.

Фильм был вялой тягомотиной, где я играла танцовщицу, которая влюбляется в карманника в исполнении Форста. Однако моим ногам и нарядам экранное время было уделено в избытке, а наш хитроумный режиссер заставил нас с Форстом по вечерам выступать в новой постановке американского хита «Бродвей», таким образом удвоив внимание к нам. Наша связь (скорее, созданная для прессы, хотя мы с Вилли переспали несколько раз) стала темой, о которой писали во всех бульварных листках.

Я не ожидала, что Руди обратит на это внимание, пока в один прекрасный день он не появился на студии без предупреждения.

– Хватит! – заявил он, ввалившись в мою тесную гримерную, когда я готовилась к очередной сцене.

В руке Руди держал свернутую в рулон газету, которую бросил к моим ногам.

– Загляни в отдел развлечений. Он весь заполнен твоими фотографиями с Вилли Форстом! Это продолжалось достаточно долго. Ты собираешься ославить меня рогоносцем перед всеми знакомыми?

Не обращая внимания на газету, я подняла на мужа холодный взгляд. Руди стоял растрепанный, в помятом костюме, как будто бежал сюда со станции и даже не остановился перед дверью, чтобы пригладить волосы.

– Где Хайдеде? – спросила я.

– С твоей матерью, разумеется. В отличие от тебя, я забочусь о нашей дочери.

Мой голос взвился в неистовстве, как пламя.

– Ты обвиняешь меня в том, что я плохая жена или плохая мать? Потому что одно обвинение я признаю, – предупредила я, – но упаси тебя бог возвести на меня второе.

– Которое из двух? – пристально посмотрел на меня Руди. – Какое ты предпочитаешь? Они оба справедливы.

Я сжала кулаки:

– Ты отчаянный. Я терпела твою неспособность держаться за работу и растить Хайдеде, пока я плачу по нашим счетам. Но этого я сносить не стану.

– Ты терпела это только потому, что тебе так было удобно. Ты терпела это потому, что сама этого хотела. Ты любишь быть в центре внимания, даже если это ведет к тому, чтобы публично нарушить наши брачные обеты.

– Если я нарушаю свои обеты, то только потому, что ты – жалкое подобие мужа! – сорвалась я. Понимая, что впервые оскорбляю его, я, вся дрожа, потянулась к туалетному столику за сигаретой и сказала: – Ты ведешь себя глупо. Возвращайся в Берлин. Я скоро буду дома.

– Нет. Я не позволю тебе делать из меня дурака.

Руди стоял передо мной, неуклюже изображая неповиновение, что странным образом обнадеживало. По крайней мере, он не утратил гордости. И все же в тот момент меня поразило, что хотя я и оценила его порыв, но все это произошло слишком поздно. Мне было все равно.

– Ты всегда так заботился о внешних приличиях, – сказала я. – А я пока еще твоя жена. И Вилли Форст этого не изменит.

– Надеюсь, что нет. К тому же он в браке, как и ты. Или ты забыла?

– Осторожнее, Руди. Я плохо реагирую на угрозы.

– Ты прекрасно реагируешь, когда это в твоих интересах! – фыркнул он.

– Да, и если ты не перестанешь изводить меня, в моих интересах будет остаться в Вене дольше, чем я намеревалась.

Я увидела, что его охватило отчаяние. В глазах больше не было смешливых искр, они подернулись слезами. Это меня остановило, и я подумала: если он заплачет, я брошу его, хотя одно упоминание об этом звучало проклятием для меня. У нас был ребенок, обустроенная жизнь. Я не видела причин расторгать наш брак, который до сих пор был вполне удовлетворительным, из-за пустяка, не имевшего никакого значения.

– Руди, – сказала я, – все неверны друг другу, кто больше, кто меньше. Я ведь не влюбилась в него.

Он опустился на табурет и закрыл лицо руками:

– Но и меня ты тоже не любишь.

Я притихла. Лгать было неразумно. Какой в этом смысл? Он знал правду. Я его не любила. Оглядываясь назад, могу сказать, что, возможно, не любила никогда. Я была влюблена в идеальный образ, в его очаровательную беззаботность, в иллюзию надежности, которую он являл собой, а не в того человека, каким он оказался на деле. Я была сильнее его. И до сих пор не представляла насколько.

Раздался стук в дверь, а за ним последовало нервное требование помощника режиссера:

– Фрейлейн, вас ждут на площадке.

Стены моей гримерки были тонкие, как нейлон. Нет сомнений, что все, кто находился поблизости, слышали наши крики.

– Посмотри на меня, – сказала я Руди. – Мы с тобой муж и жена. У нас прекрасная дочь. Чего еще ты хочешь? Вернуться к работе? Сделай это. Мы наймем няню, организуем свое расписание так, чтобы один из нас был дома, когда другой работает. Мы можем и то и другое…

Меня оборвал его горький смех.

– Разве ты не понимаешь? Думаешь, дело только в том, чтобы нанять няню и согласовать наши рабочие графики? Но все гораздо сложнее. Я никогда не предполагал, что ты…

– Что? Скажи это. Чего ты не предполагал?

– Вот этого, – прошептал он. – Всего этого. Я думал, какое-то время ты будешь стремиться стать актрисой, но в конце концов устанешь и вернешься домой. Я надеялся, это пройдет. Рассчитывал, что ты перестанешь как одержимая стремиться к славе.

– Ты думал, я все брошу?.. Ты же сам сказал, что хочешь сделать меня самой известной женщиной в мире.

Руди вздохнул:

– В тот момент я говорил всерьез. Я считал, это то, что тебе нужно услышать. Если бы я не дал такого обещания, ты бы не вышла за меня.

Я подавила гнев, вонзив сигарету в пепельницу:

– Что ж, я поверила тебе. И теперь не могу остановиться. Мне нужно идти работать. Обсудим все это, когда вернусь домой.

Я пошла к выходу мимо Руди, но он резко выставил руку и задержал меня.

– Я встретил кое-кого, – сказал он.

– Ох?

Хоть я изобразила, что меня это позабавило, внутри разверзлась дыра.

– Ее зовут Тамара, – продолжил он. – Она русская. Танцовщица. Работала на подменах там, где я был нанят в последний раз, и я ей нравлюсь. А она нравится мне. Но мы должны встречаться украдкой из-за Хайдеде и твоей матери. Я не собирался унижать тебя, но если ты не хочешь сделать того же для меня…

К горлу подкатил ком. Такого я не ожидала. На секунду мне захотелось ударить Руди. Он явился сюда, чтобы обвинить меня в измене, заставить покаяться, а на самом деле за этим скрывались совсем другие мотивы. Все эти ночи, когда я пробиралась в дом на цыпочках, неся туфли в руке, чтобы только он не спал в одиночестве, он предавал меня. Но я сдержалась, потому что понимала, какое это будет лицемерие – ругать его за то, чем занималась я сама и чем, без сомнения, продолжу заниматься. Это неизбежно. Мне было некого винить, кроме себя. Руди любил меня. Я могла предотвратить разрыв, если бы только смирилась, как многие женщины, и вытолкала его за дверь – работать. Вероятно, ему самому больше, чем он показывал, было нужно, чтобы я, как моя мать, отдала ему распоряжение о походном порядке, выступив в роли опытнейшей хозяйки дома, указующей мужу надлежащее место.

– А если я скажу, чтобы ты даже не думал об этом? – спросила я после продолжительного молчания.

– Тогда я не буду. Но предупреждаю тебя, Марлен, это будет конец для нас. Я не такой, как ты. Я не могу отдаваться каждому, кто захватит мое воображение, а потом уходить прочь.

– Ну, нам придется пойти на риск. Как я уже говорила, все неверны друг другу в большей или меньшей степени.

На лице Руди появилось изумленное выражение.

– Вот как? Между нами все кончено?

– Все относительно, Руди. – Я смягчила тон. – Я не такая, как другие женщины. Может быть, это не слишком женственно, но что поделать. – Протянув руку, я погладила пальцами его небритую щеку и добавила: – Я не влюблена в тебя, но всегда буду тебя любить. Компромиссы не в моем характере.

Руди вздрогнул:

– Ты хочешь получить развод?

– Нет, если ты не хочешь. Меня устраивает оставить все как есть. Я постараюсь быть более осторожной, – сказала я с легкой улыбкой, – но обещать ничего не могу. Если ты предпочитаешь, чтобы мы жили порознь, это можно организовать. И если ты со временем решишь, что хочешь жениться на ком-то, что ж, тогда мы это и обговорим.

Руди кивал, хотя, судя по виду, внутренне колебался.

– Да, думаю, нам лучше жить отдельно, – наконец произнес он.

– Очень хорошо. Мне нужно закончить эту картину, потом одну пьесу, и тогда мы можем заняться этим. А сейчас, пожалуйста, поезжай домой. Хайдеде наверняка ужасно скучает по тебе.

И я оставила его сидящим в гримерной. Думала, на меня нахлынет боль, грусть оттого, что история, начавшаяся так многообещающе, обернулась очередным разочарованием. Мне хотелось почувствовать эту горечь. Это был конец моего брака, хотя мы его так никогда и не расторгли. Черта была пересечена. Нам уже не вернуться в тот момент беспечности, когда мы верили, что проведем остаток дней вместе, как единое целое.

Однако, как и в случае, когда меня оставила Герда, я испытала лишь беспокойное чувство освобождения. Мне больше не нужно было притворяться и старательно соблюдать баланс между карьерой и браком. Чем меньше он меня будет связывать, тем больше я смогу отдавать работе и самой себе. Я была вольна преследовать любые цели и вступать в любые связи, какие вздумается, даже если вынуждена буду делать это одна.

По крайней мере так я себе сказала.