Глава 5

Это был 1933-й – год моего тридцатидвухлетия.

Гитлер стал канцлером Германии, распустил кабинет и упразднил Веймарскую республику. Еще больше друзей и знакомых покинули страну, пополнив наши ряды – ряды изгнанников, осевших в Соединенных Штатах. Мой бывший режиссер, с которым мы ставили «Младшего брата Наполеона», Эрнст Любич был одним из первых, кто, уехав, обосновался в Голливуде. Он предложил сценарий по мотивам романа «Песнь песней» Зудермана; автор был немец, место действия – Германия. Моя роль должна была не просто стать уникальной – в Берлине, на рубеже столетий, благочестивая девушка позирует для статуи верной любовницы из «Песни песней» Соломона, – наше сотрудничество продемонстрировало бы солидарность с народом Германии и общее отвращение к Гитлеру, ведь Зудерман был евреем.

Шульбергу идея понравилась, но он не одобрил Любича в качестве режиссера, а нанял вместо него русского – Рубена Мамуляна, который только что снял полюбившийся публике фильм «Доктор Джекилл и мистер Хайд».

– Бывший рабочий сцены, – жаловалась я фон Штернбергу, а тот готовился к отъезду по новому режиссерскому заданию.

После истории с угрозой похищения и ухода Герды он стал внимательным и ночевал в одной из пустующих спален в моем доме, чтобы по вечерам составлять нам компанию. Обслуги у меня было более чем достаточно, я не всегда могла придумать, что с ней делать, – шофер, горничные, телохранитель и собака. Однако я не чувствовала себя в безопасности. Мне хотелось сменить местожительство, но студия вряд ли разрешила бы.

– Что этот русский может знать о Германии или Зудермане? – возмущалась я.

– Мамулян был в России театральным режиссером. Он работает здесь с момента появления звукового кино, – ответил фон Штернберг, спокойно укладывая в сумку свою одежду, что злило меня еще больше.

Моя решимость быть менее зависимой от капризов славы рассыпалась в тот миг, когда я осознала правду: он построил мою карьеру. Я считала ее нашей карьерой. Как он мог теперь так беспечно пренебрегать ею?

– Это не делает его экспертом, – сказала я.

– Марлен, этот рабочий сцены, как вы его называете, был сначала нанят отрабатывать с актерами диалоги. Он добьется того, что ваше английское произношение станет безупречным. И он уже добился некоего успеха.

– Мы тоже. Вас это больше не волнует?

– Конечно волнует. Я не бросаю вас. Это всего лишь на одну картину. И, моя дорогая, вы сами это выбрали. Все будет хорошо, даже без меня, и особенно без Любича. У Мамуляна утонченный визуальный стиль. К тому же вы исполните всего одну песню в костюме той эпохи. – Он усмехнулся. – И никаких ног.

В том, что говорил фон Штернберг, был смысл, но мне все равно не понравилось, с какой легкостью он это произнес.

– Не понимаю, если вы так хорошо разбираетесь в материале, то почему не можете сами быть режиссером картины?

– Как быстро мы все забываем! – Фон Штернберг бесстрастно поцеловал меня в щеку. – Звоните, когда вам будет угодно. Мне приказано снимать фильм тут неподалеку, в ужасной дыре под названием Моно-Лейк.

– К чему вас беспокоить? – ответила я. – Мамулян отучит меня шепелявить.

Я не собиралась допускать, чтобы отсутствие фон Штернберга опустошило меня, и вознамерилась показать новому режиссеру, что за годы работы набралась мастерства в технических приемах. К этому времени я уже могла проверить, правильно ли установлен главный прожектор, облизнув палец и подняв его вверх, чтобы почувствовать температуру воздуха. Кроме того, я ежедневно просматривала отснятый материал, дабы удостовериться, на месте ли пресловутая тень в виде бабочки под моим носом.

Каждый день перед съемками я опускала вниз микрофон и говорила в него: «О Джо! Почему ты забыл меня?» – что вызывало смех всей съемочной группы и доводило до белого каления режиссера. К тому же по моему требованию за камерой было установлено напольное зеркало, чтобы я могла видеть, под каким углом меня снимают. И еще я настояла на том, чтобы лично позировать для обнаженной статуи Лили: раз она используется в картине, так пусть будет похожа на меня. Все это бесконечно забавляло фон Штернберга.

– Бентон может нацепить на вас платье с турнюром и рукавчиками в виде бараньих котлет, – сказал он мне по телефону, – но вы проследили за тем, чтобы Дитрих предстала во всей красе. Я даже уверен, стала еще краше.

Фон Штернберг заставлял меня смеяться над собой, и, к моему облегчению, съемки продолжались всего десять недель. Премьера вызвала очередное громогласное нацистское осуждение за то, что я осмелилась сняться в фильме, основанном на романе еврея, где к тому же изображается голая статуя. После премьеры была устроена вечеринка в доме на океанском побережье в Санта-Монике.

Здесь я встретилась с Мерседес де Акоста.

Она была сухощавая женщина-пташка с яркими темными глазами и с длинной шеей, подчеркнутой рядами нитей разноцветных бус. Свои роскошные черные волосы она убирала просто – сворачивала в узел на затылке, одевалась в струящееся платье в античном стиле, отчего становилась похожей на камею. На первый взгляд в ней не было ничего откровенно соблазнительного, но какая-то томность, таившаяся в ее умном взгляде, привлекла меня, пока я пила шампанское и болтала с приятелями из съемочной группы. Я чувствовала, что она наблюдает за мной с другого конца комнаты, будто зависнув между балконными дверями на фоне впечатляющего вида: за ее спиной плескались волны тихоокеанского прибоя.

Она не подходила ко мне. Я перемещалась по комнате, будто не замечая ее, пока не оказалась рядом, и тут она произнесла:

– Говорят, картина удалась, мисс Дитрих, и вы в ней прекрасны. Но я представляю, как, должно быть, трудно вам было работать с другим режиссером.

Это не был вопрос. Посмотрев на нее искоса, я сказала:

– Всегда нелегко перевоплощаться, причем не важно, кто стоит за камерой.

– Ах да, актерская дилемма. Где заканчивается фантазия и начинается реальность?

Мне эта женщина показалась интересной. Она была сценаристкой, работала по найму на разных студиях, как сама мне сообщила. Но в отличие от остальных, кого я встречала в Голливуде, Мерседес словно совсем не впечатляли знаменитости, и я в том числе.

– Не могу поверить, что имела удовольствие?.. – протянула я ей руку.

На мне был черный с серебром мужской костюм, рубашка под смокинг и галстук-бабочка, на голове – шляпка-колокол, губы и ногти – ярко-красные.

Она нежно взяла мою ладонь, как будто это был лепесток:

– Мерседес. И мне бы хотелось проверить, будет ли удовольствием то, что я могу предложить вам.

Я не оглядывалась вокруг, хотя мы стояли в нескольких шагах от самых сливок парамаунтского общества, включая Шульберга, который выглядел измученным. Если «Песнь песней» провалится, он пойдет ко дну вместе с ней. Экономический кризис поглощал прибыль студии, к тому же именно Шульберг принял решение, что в этой картине моим режиссером будет не фон Штернберг, и неудача была недопустима.

– Вероятно, – улыбнулась я, – это можно организовать.

– Вероятно.

Мерседес отпустила мою руку. В кончиках пальцев покалывало.

– Навестите меня, мисс Дитрих. Я в правлении «кружка шитья».

Когда через несколько дней за обедом я рассказала об этом Анне Мэй, она хихикнула:

– Мерседес – любовница Гарбо. Они несколько лет сходились и расходились, но Грета сейчас в отъезде, в Швеции. Ну и хитрая ты воровка, крадешь у нее и на экране, и вне.

– Ничего об этом не знаю, – сказала я. – Мерседес ее не упоминала.

– И не упомянет. Ты не самая приятная для Гарбо персона, – признала Анна Мэй и понизила голос. – Я слышала, наша звезда «МГМ» попросила Мамуляна организовать частный просмотр твоей новой картины. И ей так понравилось, что она уговорила своих студийных нанять его для ее нового проекта.

– Правда? – усмехнулась я и пожелала ей удачи, так как считала этого режиссера отвратительным. – Мерседес сказала, что ее можно найти в правлении. Оно действительно существует?

Анна Мэй снова захохотала:

– Мерседес де Акоста и есть правление.

На следующий день шофер отвез меня к дому на побережье океана. При свете дня он не выглядел таким фантастическим – низкий, зажатый между скалами, хотя довольно дорогой, прикинула я, ведь располагался он в том месте, где цена на недвижимость была самой высокой. Я слышала, что Кэри Грант и его любовник жили в коттедже где-то неподалеку.

Не успела я позвонить в дверь, как мне открыла сама Мерседес. Ее распущенные волосы струились полуночным каскадом по покатым плечам, на которые был накинут японский халат.

– Марлен, – сказала она, – что вас так задержало?

Я влюбилась во второй раз.

Посылала ей огромные букеты роз и фиалок. А когда она вздохнула и сказала, что ее дом начинает напоминать цветочный магазин, я переключилась на безделушки от Лалика[58]. Я готовила для нее тушеное мясо по-немецки и навела порядок в ее рабочем кабинете, где царил бумажный хаос. Расставила по алфавиту книги в ее библиотеке, включавшей труды на любые темы от искусства до архитектуры, музыки, живописи, фантастики, биографий, поэзии и переплетенных сценариев. Собирала в стирку ее белье и аккуратно складывала простыни и пододеяльники. Я могла бы взяться и за полы – паркет так быстро пачкается в домах, расположенных у моря, где внутрь постоянно попадает песок и все ходят босыми. Но она отругала меня:

– Тут есть горничная. Если тебе нужно вставать на колени, чтобы меня ублажить, делай это здесь – на моей постели.

Она восхищала меня своей сорочьей болтливостью и стремительными ласками, ее маленькие пальчики проникали в меня. Я находила ее пьянящей. Никогда не встречала человека, который знал бы так много о столь разнообразных предметах и при этом не наскучивал своей эрудицией; и никого, чей язык мог пробовать меня на вкус, как собирающая нектар колибри.

Именно Мерседес раскрыла мне глаза на тот мрак, который опускался на Германию. Она держала тайные салоны для беженцев – гомосексуалистов-эмигрантов, которые скрылись из моей страны, стремясь ускользнуть от смертельной хватки Гитлера.

– Они сжигают книги, – сказал Эрнст Любич. – Братьев Манн, Маркса, Фрейда, Эйнштейна и других.

Хотя ему не пришлось быть моим режиссером, он стал мне другом и, как многие изгнанники, в сильной тоске следил за событиями на родине.

– Они арестовали тысячи людей и упразднили свободу слова, – продолжил он. – Гитлер наделил полномочиями службу цензуры, она определяет правила для творческих работ на предмет соответствия арийской идеологии. Скоро они начнут сжигать все, что не подходит под их требования, и всех, кто это создает.

– Гитлер зарабатывал на жизнь рисованием открыток, – сказала я; от одного его имени у меня глаза наливались кровью. – Он ненавидит художников, потому что сам в этом деле неудачник. Мерзкий, завистливый человек.

И этот мерзкий, завистливый человек стирал с лица земли Берлин, который я любила, эту потрясающую игровую площадку декадентских радостей. Меня тревожила судьба «девочек» из «Силуэта» – Иветта и других трансвеститов, которые помогали мне наряжаться Лола-Лолой. Их тоже арестовали? Может быть, нацисты разгромили все кабаре и сожгли их дотла?

– Теперь его не назовешь неудачником, – сказала Мерседес. – Его манифест «Майн кампф» продается миллионами и там, и за границей. В этой связи я могу заключить только одно: никто не озаботился тем, чтобы прочесть его книгу, а в ней Гитлер очень ясно выражается насчет своих намерений. Германия даже не представляет, что ее ждет, если этот человек удержится у власти.

– Это верно, Марлен, – мрачно кивнул Эрнст Любич. – Влиятельных людей убивают даже после того, как они покидают Германию. Философа Лессинга нацистские наемники застрелили у него дома в Чехословакии. Они отлавливают инакомыслящих и отправляют в трудовой лагерь в Дахау. Все, у кого есть возможность, пытаются убраться из этой страны, пока не отменили паспорта.

– Значит, он сумасшедший! – не выдержала я и, глядя на выражения лиц гостей салона – опустошенные, сбитые с толку, – пришла в ярость. – Как можем мы позволить, чтобы такое происходило?! Как может Европа стоять в стороне и наблюдать?!

– Считается, что Гитлер хорош для Германии, – ответила Мерседес и незаметно сжала мое плечо.

Сидя на подушке, я прислонилась к ее шезлонгу и в этом прикосновении почувствовала предостережение. Моя подруга знала, как я распаляюсь от разговоров о нацистах, однако этот жест смутил меня, ведь салоны Мерседес всегда были открыты для дискуссий.

– Да, – добавил Любич. – Франция и Британия ведут политику умиротворения, для помощи евреям никто ничего не предпринимает. – А мне он сказал: – Лучше предупредите фон Штернберга. Ходят слухи, что он снова заигрывает с «УФА». Но он именно тот человек, которого они меньше всего хотят видеть.

После того как все разошлись, я спросила Мерседес, почему она остановила меня.

– Я должна быть в курсе всего, не важно, насколько это будет ужасно. Мой муж сейчас в Париже, но сестра, мать и дядя все еще в Берлине. Если они в опасности, мне нужно знать об этом.

– Они диссиденты? – задала она вопрос. – Евреи? Марксисты? Нет? Тогда им ничто не угрожает. Я считаю, тебе нужно говорить как можно меньше. Слушай, но не высказывай мнения.

– Почему? Я не делаю секрета из своего отвращения к Гитлеру. И его министр пропаганды Геббельс, хромоногий романист-неудачник, ведет кампанию против меня.

– Пускай. Ты должна поступать осмотрительно, если беспокоишься о своей семье. Что ж, не всем, кто приходит сюда, можно доверять. Известно, что Геббельс под видом беженцев отправляет за границу шпионов – изучает, какие там настроения. Нацисты нападают не только на евреев и диссидентов, они пошли дальше – издают новые законы, ограничивающие права женщин. Они восхваляют Kindersegen – матерей, благословленных детьми, как народных героинь; хотят, чтобы немецкие женщины сидели дома, готовили, убирали и вынашивали детей для рейха. Ты самая известная немецкая кинозвезда, но ходишь в мужской одежде, живешь вдали от родины и мужа, да еще выставляешь напоказ свое тело. Если ты начнешь поносить рейх, представь себе, как они отреагируют.

Я не хотела представлять этого, но, как только вернулась домой, заказала международный звонок дяде Вилли – мама так и не установила телефон в своей квартире, – и ее брат сонно, из-за разницы во времени, заверил меня, что все в порядке.

– Йозефина продолжает заниматься уборкой. Ситуация не такая ужасная, как ты думаешь. Да, у нас новый канцлер, – дядя сухо хмыкнул, – но чем это отличается от последних двадцати лет? Режимы взлетают вверх и опадают, как подол юбки.

– Ты сообщишь мне, если станет хуже? – попросила я. – Не будешь ждать до последнего?

– Конечно. Но куда мы поедем, Лена, в нашем-то возрасте? Твоя мать и слушать об этом не захочет. Ты ведь знаешь, какая она. Тут ее дом. Она продолжает вести себя так, будто нацисты – это незначительное неудобство, с которым надо смириться, как с дурными манерами гостя за обеденным столом.

Пришлось улыбнуться. Нескольких сожженных книг явно недостаточно, чтобы взволновать мою мать.

Повесив трубку с обещанием скоро позвонить, я набрала номер фон Штернберга в Нью-Йорке, куда он поехал с намерением в очередной раз повидаться со своей бывшей женой и попытаться уговорить ее либо вернуться к нему, либо уменьшить размер алиментов.

Не успела я высказать ему свои предостережения, как он меня опередил:

– Я никуда не собираюсь. В Европу, может быть, когда-нибудь позже, но не в Германию. Я все знаю, и у меня нет желания закончить жизнь, чистя сортиры в лагере. Меня отправляют к южным морям снимать ураган. Я позвоню вам по возвращении. О, мои поздравления с картиной. Слышал, ожидается большой успех. Разве я вам не говорил? Русский знает, как показать на пленке красивую женщину.

Я не спросила, зачем ему понадобилось снимать шторм в тропиках. Казалось, это было то, что надо для него.

Однако насчет моей картины фон Штернберг ошибся. Отзывы критиков на «Песнь песней» были горячие, а вот кассовые сборы – не очень, что стало для Шульберга печатью судьбы. Он потерял работу и перешел в «Коламбия пикчерз». К моей радости, вместо него директором по производству стал Любич, что объясняло неприязнь к нему фон Штернберга. Эмигрант-соперник в директорском кресле. Мой режиссер не мог вынести возвышения Любича, хотя сам Любич не разделял антипатии фон Штернберга. Когда он пригласил меня в свой кабинет, то сказал, что, учитывая низкую выручку от «Песни песней», он открыт к предложениям насчет путей дальнейшего продвижения моей карьеры.

– Мне поручили возобновить ваш контракт с повышением гонорара еще на две картины. «Парамаунт» продолжает верить в вас, Марлен. Вы – наша главная женская звезда.

– Тогда возобновите и контракт фон Штернберга, – тут же сказала я. – Он причина того, что «Песнь песней» провалилась. Если бы режиссером был он, то увидел бы, чего не хватает.

– Я уже пытался. – Любич прикоснулся к больному месту на переносице, натертой очками в проволочной оправе. – Он не отвечает на мои звонки. Подозреваю, все еще пытается договориться с «УФА», но, как я вам уже сказал, он не найдет там никакой работы, и никакая студия здесь не даст ему такой свободы, как мы.

Справедливость восторжествовала. Фон Штернберг достаточно убедительно и боевито доказал, что мы принадлежим друг другу. Я скучала по работе с ним и была уверена: он тоже по мне соскучился. Я бомбардировала его нью-йоркский адрес звонками и телеграммами. Он не спешил с ответом, а когда наконец отозвался, то сообщил, что вернулся бы в Голливуд как можно скорее, но у него есть другие обязательства и он должен их выполнить.

– Какие обязательства? – ворчливо говорила я Мерседес. – Жена не хочет его, а Любич хочет. И теперь у него какие-то другие обязательства? Не понимаю. Этот человек невозможен.

– Почему бы тебе не съездить в отпуск? – Она подавила зевок. – У тебя есть немного свободного времени, ты напряженно работала. Париж очень мил в это время года, и твоя дочь, должно быть, соскучилась по отцу.

Намек был ясен. После ухода Герды я наняла двух охранников следить за Хайдеде, пока я на съемках, и моя дочь посещала частную школу, которую студия организовала для детей знаменитостей. Училась она хорошо, ее английский становился лучше моего, но с моим графиком работы нам только изредка удавалось провести вечер вместе. Я суетилась вокруг нее, брала с собой к Мерседес на выходные, чтобы прогуляться по берегу и насобирать ракушек, но Хайдеде считала Мерседес creepy[59] – чтобы понять этот американизм, я была вынуждена заглянуть в словарь. Да и Мерседес не нравилось, когда под ногами все время шастает любопытный ребенок. Мою любовницу начинала раздражать моя обремененность домашними обязанностями.

– Что? – Я потянулась за сигаретами. – Гарбо ревнует?

Откинувшись на кровать, легко и изящно, словно сильфида, она вздохнула:

– Марлен… Зачем спрашивать?

Действительно. Я отправилась домой, зализывая маленькую ранку на сердце, что меня сильно расстроило.

На следующий же день я заказала билеты в Париж для себя и Хайдеде.