Раймон Арон — философ многоликой свободы

Раймон Арон — философ многоликой свободы

11/09/2000

Почти двадцать лет прошло со времени появления книги французского философа Раймона Арона (1905–1983) «Мемуары: 50 лет размышлений о политике», но интерес к ней у «вовлеченного читателя» не ослабевает. Свидетельство тому — переиздание во Франции (1993) и многочисленные переводы по всему миру. На страницах «Мемуаров» запечатлены события ушедшего столетия глазами одного из самых неутомимых мыслителей. Эта книга — итог целой жизни.

Детство Раймона Арона пришлось на годы Первой мировой войны. Сдержанно и деликатно описывает он школьные годы, свою семью, друзей. События частной жизни перемежаются с важнейшими событиями XX века. В поле зрения философа — предвоенная политика европейских стран, приведшая мир к чудовищной катастрофе, зарождение фашистского Рейха в Германии 30-х годов и гражданская война в Испании, Вторая мировая война, поражение и оккупация Франции, вишистский режим и Сопротивление, послевоенное возрождение Европы и разделение мира «железным занавесом», алжирская трагедия и войны в Корее и Вьетнаме, подавление венгерского восстания и «пражская весна», майская революция в Париже 1968-го и нефтяной кризис 70-х, пиночетовский переворот в Чили и арабо-израильские конфликты. И все это — глазами философа, журналиста, социолога, публициста, университетского преподавателя в одном лице.

«Мемуары» Раймон Арон закончил незадолго до смерти, наступившей в октябре 1983 г., ему не довелось стать свидетелем событий, происшедших в конце 80-х и в 90-е годы XX в. — падения берлинской стены и распада социалистического лагеря, объединения Германии, отмены режима апартеида в Южной Африке, всепроникновения сети Интернет, — но некоторые из них он предвидел.

Известность автор снискал прежде всего как социолог и политический обозреватель, меньше — как философ, хотя по праву занимает заметное место среди самых глубоких французских мыслителей XX в. Проблематика Арона сформировалась именно в философском контексте. В философии его мысль обрела свои корни, и в философии же она находит свое значение, раскрывая смысл метаморфоз его карьеры. Новизна для Франции некоторых взглядов и концептов Арона, почерпнутых им из немецкой философии, иногда скрывала от читателя и критика более глубинные стороны мысли автора: исследование бытия человека, разрываемого между ограниченной, но эффективной рациональностью и непременной уникальностью каждого; уникальностью, порождающей необходимость уважения различий, и «растворяющей» объективность рациональности.

Идеи и факты всегда схвачены Ароном в их многообразии, но концепты, точно и тщательно изученные, иногда удивляют своей неуловимостью: рассчитывая на эрудированного и заинтересованного читателя, Арон с легкостью оперирует историческими реалиями, философскими и литературными цитатами, не колеблясь вводит собственную терминологию. Патетический пассаж, в котором автор ставит под вопрос самого себя перед лицом другого, облечен в холодную форму аналитического изложения. Это и есть, по мнению Арона, стиль, рассчитанный на «вовлеченного читателя» и осуществленный в парадоксальной фигуре. Но Арон ни в коем случае не навязывает своих убеждений, а лишь подсказывает, как сделать свой выбор. Так, в известной нашему читателю книге «Демократия и тоталитаризм»[1] внешне бесстрастные размышления Раймона Арона подводят читателя к тревожному вопросу: так что же вы выбираете? Демократию или тоталитаризм?

Раймон Арон не скрывает от нас источников своего философского призвания. Его первый учитель философии Айэ в версальском лицее не был великим ученым, однако, в отличие от других преподавателей, не предлагал ученикам готовых истин, а рассуждал вслух. Такая работа мысли представляла собой не назидательный спектакль, но была подлинным, иногда трудным, человеческим опытом, свидетелями и участниками которого становились два десятка юношей. Для Раймона Арона это обрело совершенно уникальную и неповторимую ценность. Он осознал, что человеческую жизнь можно постичь разумом, обогатить мыслью и общением с великими умами. Привлеченный, таким образом, философией с первых уроков выпускного класса, он позже поступает в Высшую педагогическую школу, в которой учится с 1924 по 1928 г. В прославленном учебном заведении Раймон Арон знакомится с Жан-Полем Сартром, отношения с которым с течением жизни претерпели все возможные изменения — от горячей дружбы и философского интереса до политической вражды.

Директором Школы был Селестен Бугле, по шутливому выражению Арона, «дюркгеймьянец строгого послушания», философ, который, несмотря на теплые личные отношения с Ароном, ничего не дал ему в научном плане, хотя помог начать успешную карьеру. Напротив, Леон Брюнсвик, научный руководитель дипломной работы Раймона Арона по философии Э. Канта (1927), оказал большое влияние на молодого ученого. Брюнсвик исповедовал и преподавал критицизм, отмеченный позитивизмом и обогащенный его собственной теорией мобильного разума. Ученик не переставал восхищаться учителем, даже когда заметил, что тот абсолютно не интересуется историей (это была неожиданная критика, которую сам Арон на страницах «Мемуаров» называет бунтом). В определенном смысле Брюнсвик всегда размышлял как историк философии и науки, но его критическая линия никогда не пересекала границы ни, собственно говоря, науки, ни позитивистской методологии. Арон отверг такую методику, отрывающую исследование от реальности настолько, что оно полностью подчиняется тому, что Жильбер Отуа назвал «языковой инфляцией современной философии». Мысль Арона обратилась к человеческому поведению. В своей теории он обозначает границы и относительность объективности, которая при этом сохраняет для него свое содержание. Он говорит о бытии другого или скорее о бытии людей в их взаимодействии.

В «Мемуарах» Арон рассказывает о прозрении, открывшем ему цели, которые на протяжении своей жизни он последовательно воплощал в собственном творчестве. Под впечатлением событий в Германии, знаменовавших зарождение нацизма, Арон ставит вопрос об условиях, частных и, одновременно, предопределенных обстоятельствами и социальными структурами, при которых философ мог бы достигнуть эффективного понимания истории. Эту проблему Арон выдвигает в манере, близкой к Кантовой. Но помимо замены чистого разума умом личным, определенным во времени и пространстве, он вносит новый вопрос, содержащий росток его будущей философии: как я могу быть самим собой среди других, как я могу быть самим собой и понять других и как я могу быть самим собой, то есть другим для всех других? Этот тройной вопрос перекликается с «Персидскими письмами» Монтескьё: «Как можно быть персом?» Раймон Арон, вероятно, не сразу увидел все возможности применения такой постановки вопроса, обновившей его антропологию и философию, и, казалось бы, начал с конца. Большую роль в этом сыграло его пребывание в Германии, где он преподавал в 1930/31 г. в Кёльнском университете, а в 1933/34 г. — в Берлинском, не упуская возможности активно изучать богатства немецких библиотек и аудиторий, знакомиться с немецкой философией, но также и наблюдать бурное развитие политических событий. По его признанию, уже тогда, интуитивно, он лучше, чем основная масса французов, чувствовал, какая буря надвигается на мир.

В это время Раймон Арон занимается неокантианскими теоретиками истории, совершенно неизвестными тогда во Франции: это стало предметом его «малой диссертации»: «Очерк теории истории в современной Германии: критическая философия истории»[2]. Своей «большой диссертации» он даст заголовок: «Введение в философию истории: очерк о границах исторической объективности»[3]. Но что особенно значимо — это неожиданная глава «О познании другого».

Оригинальность автора была совершенно не понята. Тем не менее диссертация потрясла весь интеллектуальный Париж: ее содержание было изложено в «Revue de M?taphysique et de Morale». На защите из членов жюри наиболее враждебен был Альберт Рибо, ученик и продолжатель линии Анри Бергсона, вообще высказавший удивление по поводу возвращения к философии истории. Леон Брюнсвик восхищался своим блестящим учеником, не замечая, что его новый исторический критицизм заключает в себе и тот, почти контовский критицизм, который он, Брюнсвик, сам же преподавал. Социологи в жюри были представлены Селестеном Бугле и Полем Фоконе, зятем Эмиля Дюркгейма. Оба заняли благоприятную для Раймона Арона позицию. К несчастью, их замечания превратились в своего рода шаблон, по которому в дальнейшем часто оценивали диссертацию Раймона Арона, и стали в некотором смысле помехой для правильного понимания философского смысла работы. Действительно, методы социологического анализа, введенные Ароном под влиянием Макса Вебера, нашли свое место в социологии, однако не был замечен поставленный в работе вопрос о присутствии другого и о взаимоотношениях с другим, до того времени неизвестный во Франции.

Раймон Арон посвятил этой проблематике целую главу в «Введении в философию истории». Как же случилось, что эти аспекты не разделялись, были вне поля зрения исследователей до тех пор, пока Арон в «Мемуарах» сам не показал его центральное место в своей философской концепции?

В Германии такой вопрос был привычен для философов начиная с размышлений Гегеля о господине и рабе: как можно сказать о человеке, что он действительно является субъектом? В Англии сторонники аналитической философии уже штурмовали эту проблему, с настойчивостью двигаясь в направлении коммуникации научной истины. Во Франции же данный вопрос вообще не рассматривался. Арон одним из первых французских ученых познакомился с немецкой феноменологией и, кстати, указал на нее Жан-Полю Сартру, возбудив в том лихорадочный интерес. На страницах «Мемуаров» Арон приходит к выводу, что причина этого упущения в том, что проблематика взаимоотношений с другим оказалась на линии фронта между двумя французскими школами — контовской и школой Виктора Кузена. Последователи первой отсылали сложность к сентиментальной практике позитивной политики (о которой они уже не хотели слышать). Согласно традиции второй школы, которая составляла основу программы лицейского и университетского курсов философии, психология и онтология не разделялись, были единой наукой. Впрочем, тогда даже посткантианцы и Гегель не входили в программу французских университетов из-за отсутствия переводов.

Когда Раймон Арон утверждает, что история создается индивидами, он не удаляется от положений Макса Вебера, но терминологическая ориентация у него иная. Для Арона множественность намерений и действий не относится к обществу в историческом или классовом смысле, а преображается во множество точек зрения.

Тезис Раймона Арона совершенно парадоксален. С одной стороны, он сохраняет эпистемическую[4] модель, основанную на отношениях субъекта и объекта — правда, рассматривая ее с позиций, близких к феноменологии, — и ограничивает применение концепции объективности. С другой стороны, если каждый определяет себя по своим отношениям с другим, появляется некоторый привилегированный субъект, своего рода трансцендентальное «Я»? Отсюда вытекает новая сложность в понимании мотиваций и намерений действующих лиц событий, относящаяся прежде всего к области историка, который не может отбросить их личное свидетельство, но должен принять его как элемент информации, подлежащий критике и оценке. Под вопросом остается уже не характер абсолютного субъекта, который определяется тем, что он говорит (и, особенно, тем, что он делает), но только перспектива самого историка, субъективность которого состоит не столько в возможности сказать свое слово в исследовании, сколько в определении своего положения, как «другой другого».

Невозможно каким-либо образом устранить историческое измерение: именно в нем строится рассказ. История предстает как собрание документов, свидетельств и высказываний, анализируемых в рассказе. Человек и его творения отодвигаются в недостижимое прошлое, доступным оказывается лишь опосредованное отображение — рассказ — и те представления, которые, являясь его составными частями, придают ему смысл.

Проблема чисто философская: что понимать под другим? Раймон Арон предлагает решение в духе брюнсвикского критицизма или веберовского расколдования мира и, одновременно, достаточно близкое к радикальной агностике: изучение взаимоотношений, т. е. мыслящая история, история интерактивная.

Отсюда постоянный интерес Арона к мыслителям, которые занимались философией рассказа. В этом ключе написана его работа «Фукидид и исторический рассказ», изданная в сборнике «Измерения исторического сознания». Также не раз он высказывал свое восхищение Макиавелли. Критики и исследователи Арона на удивление мало комментировали его «Фукидида». А многочисленные статьи и выступления философа на конференциях о Макиавелли были отнесены исключительно на счет Арона как политического обозревателя. Но для Арона политический обозреватель — и очень известный — лишь метаморфоза философа.

Раймона Арона часто упрекают в разрозненности его трудов. Но не будем ограничиваться внешней стороной: единство вдохновения работ ученого таково, что следует избегать какой бы то ни было периодизации его творчества, даже несмотря на признание самого автора[5]. В определенном смысле труд Раймона Арона похож на дерево, ствол которого прочно закреплен в почве корнями, а ветви постоянно и одновременно свободно развиваются.

Хронологическая последовательность исследования тоже довольно относительна. Это хорошо заметно на страницах «Мемуаров». Начав рассуждение, Арон развивает его, доводя до логического завершения, при этом не боится «забегать вперед», отрываясь от описываемого периода. Так же легко он возвращается к уже обсужденным фактам, что подчеркивает взаимосвязанность слагаемых его мысли.

Программа исследования никогда не изменялась с момента прогулки по берегу Рейна: его интересовала, напишет он в «Мемуарах», «…историчность бытия гражданина и вообще человека. Каким образом я, Раймон Арон, француз, еврей, находящийся в определенный момент истории, могу понять целое, атомом которого я являюсь среди миллионов других? Как я могу охватить целое, иначе как с одной из неисчислимого множества точек зрения». Отсюда вытекает двойной поиск: с одной стороны — почти кантианский, выраженный вопросом: «Возможно ли историческое познание?», с другой — касающийся конкретных межличностных отношений, ведущий к коллективным общностям и обычно разделенный между социологией и политологией. Арон неоднократно утверждает, что такое разделение предмета исследования между науками, полезное для анализа его отдельных характеристик, должно быть ограничено при изучении целого. Это логически вытекает из его принципа: всегда учитывать точки зрения в их взаимосвязи.

Раймон Арон использовал «смешение наук» во многих книгах. Так, в работе «Политические исследования» (1972) введение — «Наука и общественное сознание» — касается социологии; первая часть — «Идеи», сосредоточивается на философии; вторая — «Внутри государства» — относится сначала к политической философии, а затем переходит к вопросам политологии в целом и к ее частному приложению — Франции; и наконец, третья часть — «Между государствами» — разбирает вопросы мировой стратегии. Единство этой книги могло показаться искусственным, если бы ее не пронизывала общность научного поиска и проблематики. Автор не прекращает задавать себе один и тот же вопрос — от определений, приведенных на первых страницах, до выводов на последней: что же разделяет, одновременно объединяя, граждан в государства и государства между собой?

В статье «Последний из либералов» Ален Блоом пишет, что «либерализм Арона того же рода, что и у Локка, Монтеня, Джона Стюарта Милля и, в определенной мере, Токвилля»[6]. Осторожное сравнение с Токвиллем объясняется молчанием Арона по поводу исчезновения (по крайней мере с французской политической сцены) аристократии, хотя Арон неоднократно высказывался в защиту элитарных слоев общества, подчеркивая их значение. Как заметил Ассан Ажерар в 1984 г., учение Арона должно пониматься как радикальный плюрализм: историчность в нем достигает определенной объективности лишь в полицентрическом мире.

Раймон Арон много и разнообразно высказывался на тему свободы. На страницах «Мемуаров» мы находим анализ его критического исследования «Либеральное определение свободы»[7], посвященное книге Ф. Хайека «Конституция свободы»[8]. Ф. Хайек видел в свободе отсутствие принуждения, способное породить права и выраженное через общность законов, равных для управляющих и управляемых, которые должны быть членами одного и того же политического сообщества. Арон соглашается с такой позицией, но, говоря о критериях свободы, дополняет: «…ни один (из критериев), сам по себе не может быть решающим, но все вместе предполагают идеал общества, где государство оставило бы индивидуальным инициативам наибольшее из возможных полей действия…» Арон усиливает значимость своих замечаний, опасаясь, что в процессе мондиализации из желания преодолеть сразу же или, по крайней мере, быстро суверенность государств-наций возникнет опасность тирании — ограничение свободы одним мировым лидером.

Выбор в пользу либерализма неотделим от эпистемологического анализа, так как анализ познания и ценностный выбор происходят из одного источника. Вовлеченность слушателя уже филигранно вписывается в ароновскую критику, ограничивающую объективность какой-либо точки зрения. Наверно, в этом и заключается объяснение его удивительной карьеры, в продолжение которой на свет появились теоретические труды, социологические исследования, работы по современной истории: их связывает и одухотворяет одна цель. И как бы ни складывалась жизнь философа, он продолжает свое исследование.

Во время оккупации Франции нацистскими войсками Арон работает в Лондоне, занимаясь изданием ежемесячного патриотического журнала «France libre» («Свободная Франция»), близкого к генералу де Голлю; публикует обозрения событий, пишет статьи, позднее вошедшие в сборник «Человек против тиранов» (1944; 1945). В «Мемуарах» он подробно рассказывает о событиях, которые наблюдал, находясь в эмиграции, размышляет о противостоянии двух лагерей, на которые раскололось французское общество во время войны: с одной стороны, законное, но предавшее национальные интересы, правительство Виши во главе с легендарным героем Первой мировой войны маршалом Петеном; с другой — генерал де Голль и его сторонники. Впрочем, политический выбор в сложившейся ситуации не представлял для Арона никакой трудности. Тем не менее он тщательно анализирует причины, приведшие Францию к такой ситуации.

Раймон Арон решительно выступил против нацизма, не столько как еврей, представитель преследуемого меньшинства, но прежде всего из-за неприятия режима, стремящегося стереть индивидуальные различия в поведении и мышлении. В 1933 г. Арон с горечью и удивлением отмечал, что в Германии, стране высокой культуры, старый правящий класс с нацистами связывал надежды на возрождение независимости и могущества страны. Костры из книг, горевшие на Унтер-ден-Линден, отражались в сердце Арона отблесками пожара Александрийской библиотеки, символизируя варварство, пришедшее к власти. В годы «холодной войны» он по той же причине сделал ясный выбор против режимов, царящих в странах Восточного блока. Идеократия — этот термин, обозначающий правление доктрины, появится из-под его пера гораздо позже — представляется Арону основной движущей силой тирании. Немногих тревожных свидетельств, просачивающихся из-за «железного занавеса», ему было достаточно, чтобы догадаться об ужасах ГУЛАГа, пришедших на смену нацистским лагерям уничтожения. Арон с большим вниманием отнесся к выступлениям и статьям А. Солженицына и, позже, А. Зиновьева.

Раймон Арон убедительно доказывает, что всякая доктрина, стремящаяся унифицировать общественные представления, основывается на принуждении и насилии. Свобода предполагает игру отдельных элементов общества, которую идеология стремится если не уничтожить, то ограничить. Поэтому свободное — и либеральное — общество должно уважать широкий спектр различных мнений и приспособиться к многообразию своих элитарных, иногда антагонистических, слоев.

Из начального рассуждения о плюрализме естественным образом вытекает критика секулярных религий. Арон беспощаден и к мнимому рационализму марксизма-ленинизма, и к бурно ликующему иррационализму нацизма. Для него неприемлемы тоталитарные системы с их исключительными доктринами, определяющими единственный тип человека, вне которого нет ни человечности, ни человечества, неприемлемы, потому что во имя идеологии они заковывают живые взаимоотношения разделенных субъектов в искусственно утвержденные формы. В обеих системах существует насилие, карающее социальную спонтанность и провоцирующее преследование отдельных лиц. Не случайно первый сборник статей, опубликованных во «France libre», называется «Человек против тиранов».

Из критики Арона тоталитарных систем и рассуждений о плюрализме рождаются две серии (а точнее одна двойная серия) произведений. В одних автор выступает в роли наблюдателя; на основании очень тонкой социологической, экономической, военно-стратегической и политической информации анализирует факты, не скрывая ни своего выбора, ни своих убеждений. Эти работы довольно высокого уровня обобщения, например «Великий Раскол» (1948), посвященный изучению с либеральных позиций распада планеты на два идеологических лагеря. В других книгах рассматриваются вопросы, затрагивающие интересы Франции и французов. Раймон Арон не побоялся в них делать выводы, в то время мало кому понятные и мало кем разделяемые из современников. Так, в работах «Алжирская трагедия» (1957) и «Алжир и Республика» (1958) Арон защищает идеи алжирской независимости, рискуя разонравиться читателям «Figaro» и вызвав бурную ненависть «патриотов», но при этом не ищет симпатий левых, поскольку отвергает их мотивации классовой борьбы с эксплуататорами. В «Мемуарах» мы находим отзвуки дебатов тех лет, а также аргументы, которые Арон приводит в доказательство правильности своих тогдашних выводов.

В стойкости философа легко обнаружить исходный принцип, которым Арон руководствуется в своей работе: лучше иметь заинтересованного, «вовлеченного», не всегда согласного собеседника, чем преданного слушателя. Это утверждение характерно для либерал-плюрализма. Таким же принципом Арон руководствовался и в политике. Ветеран РПФ, Арон не был правоверным, преданным голлистом, он следовал прежде всего своим убеждениям. Ему случалось защищать генерала де Голля от страстных клеветнических нападок, когда он как журналист оказывал президенту скупую поддержку, впрочем отнесенную общественным мнением скорее к высокомерному суждению автора, чем к высоте его взглядов, а потому плохо принятую. Вместе с тем он публиковал критический анализ действий властей, когда считал, что ситуация этого требует. Арон не удовлетворялся «чистой критикой», но старался подсказать те или иные действия для разрешения ситуации, хотя и осознавал, что его советы вряд ли будут применены в ближайшей перспективе. В названии «Незыблемая и изменяющаяся, от IV к V Республике» (1959) чувствуется ирония. Следует отметить сдержанность книги «Генерал де Голль, Израиль и евреи» (1968). Почти одновременно с ней появляется «Бесподобная революция» (1968), в которой еще слышатся раскаты «Да здравствует де Голль!» парижской толпы 30 мая 1968 г. Позднее Арон отнесет ее к книгам момента. Она написана очень живым языком.

Интерес Арона к французской политике не остывает, но он ею не ограничивается. Среди наиболее важных работ этого периода безусловно исследования мировой политики, иногда написанные на весьма обобщенном уровне: «Великий спор, введение в анатомию стратегии» (1963); «Очерк о свободах» (1965; 1967); «Разочарование в прогрессе» (1969). Многие из его книг посвящены конкретным проблемам: «Мир и война между нациями» (1962); «Имперская республика США в мире» (1972). Даже самые общие его работы всегда опираются на анализ реальных фактов и событий, побуждая читателя к «вовлеченному» размышлению.

В послевоенные годы материал для книг Арон черпал из своей активной деятельности журналиста в ежедневной и периодической печати, как позже источником их будут его лекции. Перед войной Раймон Арон сотрудничал в «Libres Propos» и «Europe», после войны писал в «Point de Vue» (1945), «Combat» (1946–1947), «Figaro» (1947–1977), «Express» (1977–1983). Кроме того, публиковал статьи в «Libert? d’esprit», а затем в «Preuve» и «Commentaire».

Деятельность Арона сопровождалась горячей полемикой, не обошлось и без тяжелых разрывов с соратниками и друзьями. Одна из наиболее важных работ Арона — «Опиум интеллектуалов» (1955), написана не столько против марксизма, сколько против тех интеллектуалов — прогрессистов, католиков, экзистенциалистов, которые, не принимая коммунизма, сопутствовали ему. Что же сделало их слепыми по отношению к преступным действиям режима, чьими союзниками они себя считали? В «Мемуарах» Раймон Арон дает оценку и этой книге, и тем реакциям, которые вызвало ее появление.

«Опиум интеллектуалов» состоит из трех частей. В первой части Арон рассуждает о таких понятиях, как левое движение, пролетариат, революция, определяя их действительную роль в истории и лишая некоего священного романтического ореола, который они приобрели в публицистике и общественном сознании: нет единого левого движения, а есть левые партии и группы, разделенные в своих политических взглядах значительными противоречиями и соперничающие между собой; пролетариат не может быть единственным и определяющим творцом истории; а революция — не абсолют, ради которого можно пожертвовать истиной. Марксизм, в частности, не был той непревзойденной философией, как это полагал Сартр, которая смогла бы заменить напрасно отброшенную метафизику. В советском тоталитаризме Сартр, по словам Арона, не распознал раковой болезни столетия. Кстати, те, кто не разделял заблуждений Сартра, становились объектом его лютой ненависти, и Арону довелось ощутить это на себе. Вторая часть книги посвящена анализу отношений между ортодоксальными коммунистами и их попутчиками. В третьей части, содержащей наиболее новые и рискованные идеи, обрисована в общих чертах социология группы интеллектуалов, трудно поддающейся определению, не сохраняющей ни постоянного очертания, ни постоянного значения в истории. Анализ Арона вызвал бурную полемику, как, впрочем, и многие другие его книги, тем более что на этот раз он больно задел за живое и «нейтральных», тех, кто поверил докладу Н. С. Хрущева на XX съезде КПСС, кто поверил, что советский режим можно «исправить». Публикация книги «Опиум интеллектуалов» завершала пятнадцатилетний период деятельности Арона вне университета.

В 1955 г. Раймон Арон возвращается в стены университета. Он преподает в Сорбонне (до 1967 г.), затем в Высшей практической школе. С 1970 г. читает лекции в Коллеж де Франс.

В «Мемуарах» Арон уделяет внимание проблеме французского высшего образования, система которого была заложена в XIX в., а принципы восходили к средневековью. Раймон Арон одним из первых предвидел трудности, с которыми оно должно столкнуться в недалеком будущем, и прежде всего — это неспособность обеспечить преподавание возросшему числу студентов. Его прогноз подтвердился в 1968 (и… в 1998) г. Считая необходимость реформ очевидной, Арон не соглашается с предложениями лаксистски понятой свободы, предполагающей снижение уровня университетских требований. Он предпочитает систему отбора лучших кандидатов. В 1968 г. это выглядело недемократичным и безусловно способствовало вынужденному уходу Арона из университета.

Раймон Арон участвует в создании Европейского центра исторической социологии, исполнительным директором которого был Пьер Бордиё, до разрыва, последовавшего за публикацией Ароном книги «Бесподобная революция». Кроме личного противостояния, как отмечает в «Мемуарах» автор, в этом конфликте сыграли роль расхождения методологического характера: в отличие от своих последователей, Арон питал некоторое пренебрежение к полевым социологическим исследованиям, считая достаточной философскую перспективу.

Многие книги Арона родились из университетских лекций, например, знакомая нашему читателю работа «Этапы развития социологической мысли»[9]. В ней представлены не только портреты основателей социологии, но также анализ системы принципов, на которых основывается интерпретация социальных фактов.

На суровую критику Жоржа Дави, выступившего в роли верного эпигона учения Дюркгейма и упрекавшего Арона в том, что, включив в книгу очерки о Монтескьё и Токвилле, автор якобы смешал политические науки и социологию, Арон отвечает, что «постулат превосходства общественного над политическим не более обоснован, чем противоположное мнение». Вместе с тем Арон задается вопросом, всегда ли, если оставить в стороне университетские традиции, имеет смысл строгое размежевание двух дисциплин для исследования общественных взаимоотношений?

Книгу часто считают словом в защиту либерализма, но ее значение этим не ограничивается. Выводы, вытекающие из противопоставления точек зрения Дюркгейма, Парето и Вебера, мыслителей, современных друг другу, объясняют их различия культурными и национальными проблемами и убедительно доказывают, что цель, преследуемая автором — прежде всего в провозглашении основного эпистемологического принципа множественности, утвержденного разными точками зрения. Особое место в творчестве философа занимают экономическо-политические труды, посвященные анализу современной эпохи и опубликованные в 1955–1968 гг.: «18 лекций об индустриальном обществе» (1962), «Борьба классов» (1964), «Демократия и тоталитаризм» (1968). В этот список можно включить «Войну и индустриальное общество» (1958), «Три очерка об индустриальной эре» (1966; 1968), «Разочарование в прогрессе» (1969). В «Мемуарах» Арон уделяет анализу этих работ должное место.

Раймону Арону принадлежит главная роль в разработке теории «единого индустриального общества». Еще в середине 50-х годов он пришел к выводу, что происходит постепенное объединение индустриально развитых стран, т. е. «мондиализация». По его утверждению, нельзя больше говорить о двух (или трех, если учитывать развивающиеся страны) мирах, двух блоках, двух противоположных общественно-экономических системах: существует только один мир, который нужно исследовать. «Я не задаюсь вопросом, — пишет Арон, — есть ли противоречие между социализмом и капитализмом, я рассматриваю капитализм и социализм как две разновидности одного и того же индустриального общества»[10].

Он моделирует идеальный тип индустриального общества, что позволяет интерпретировать факты. Введение идеального типа в социологическое исследование было предложено еще Максом Вебером. Оригинальность Арона заключается в применении этого метода. Вебер рассматривал некоторые способы организации — экономические, например капитализм, основанный на частной собственности на средства производства; или религиозные, например протестантизм, сформировавшийся на основе веры в двойное предопределение; или же политические, например принципы законности — бюрократический и харизматический. Затем он сопоставлял их, чтобы найти элементы для понимания.

Согласно Арону, индустриальное общество обнаруживает единство вне своих капиталистических или социалистических черт, но прежде всего во взгляде, устремляемом на это общество странами третьего мира. Поэтому для другого (в данном рассуждении — это представитель третьего мира) тип индустриального общества определяется двумя чисто социальными чертами: семейная группа теряет свою роль в производстве, а рабочая сила стремится сконцентрироваться в массы; и двумя чертами экономического характера: интенсивным увеличением капитала и рациональным экономическим расчетом. Только внутри типа индустриального общества легко выделяются два вида: западное, характеризующееся свободной конкуренцией, и восточное, где царит планирование.

Интересно заметить, что Арон не был сторонником теории конвергенции, предполагающей в будущем слияние в единое общество социализма и капитализма в результате взаимных уступок. Он считал, что речь должна идти не о слиянии, а о поглощении социализма капитализмом, так как западные страны обнаруживали большую эффективность экономики, чем восточные[11], хотя и указывал на их слабые стороны: оторванность от сырьевых месторождений и, как следствие, зависимость от экспорта сырья и энергии.

Арон одним из первых увидел взаимосвязанность и взаимозависимость, установившиеся в социальном мире во второй половине XX в. «Впервые, — писал он, — человечество переживает одну и ту же историю. Сейчас это стало совершенно очевидным и банальным. С одной стороны, ООН, с другой — олимпийские игры символизируют единство мира»[12]. Сегодня мы добавили бы к признакам мондиализации растущую роль средств массовой информации, укрепление культурного и научного сотрудничества и мировую экономическую систему.

В 1970 г. Раймон Арон читает свою вступительную лекцию в Коллеж де Франс, ставшую для него практически прощанием с социологией. Арон провозглашает крах «социодицеи», под которой понимает псевдонаучные идеологические попытки оправдать существующую политическую и социальную ситуацию. Вместе с тем отмечает парадокс, состоящий в том, что современные общества кажутся нам менее справедливыми, чем прежние общества казались людям, в них жившим. Арон объясняет это тем, что современные демократические общества ставят перед собой идеалы, которые по разным причинам в основном недостижимы, но добавляет, что, по современным понятиям о справедливости, все известные нам общества были несправедливы. Характерно утверждение Арона, что в исторически обоснованной политике рациональный выбор не может быть только результатом нравственных принципов или идеологии, он должен основываться в первую очередь на аналитическом, максимально научном исследовании. Сам Раймон Арон постоянно подтверждает это правило в своей работе, не полагаясь на эмоции и нравственные максимы, но тщательно подвергая анализу факты и взаимосвязи.

В 1972 г. Раймон Арон публикует чисто историческую книгу «Имперская республика США в мире, 1945–1972», в которой вводит во французскую мысль англосаксонский концепт Острова-Континента и где, во второй части, с разочарованием размышляет о неразумности конфликтов, которыми сменяющие друг друга президенты не могут управлять и которые они не в силах прекратить.

Продолжение этих размышлений привело Арона к написанию двухтомной книги «Осмысление войны: Клаузевиц» (1976). Сам Арон удивлялся: почему не о «неоднозначном и неисчерпаемом» Марксе? Он долгое время размышлял о Марксе и его учении, обличал подделки его философии в блестящей работе «От одного святого семейства к другому: очерки о вымышленных марксизмах» (1969). Но проблематика, связанная с Марксом, не была близка автору. Напротив, Клаузевиц, военный, идущий гораздо дальше узкоспециальных вопросов стратегии и тактики, всегда интересовавшийся человеческим опытом, обязательно должен был привлечь внимание Арона.

Бернард Гийемен с полным основанием назвал Арона Монтенем двадцатого века[13], защищавшим терпимость и свободу. Но если Мишель Монтень скрывал свой политический выбор под маской скептицизма, окрашенного в тона стоицизма, Раймон Арон облек свое философское кредо в форму политического и социологического анализа. Отсюда неоднозначное отношение к нему современников, которые то превозносят его в любезном почитании, то обрушиваются с обвинениями, не всегда обоснованными, в полемике, следующей практически за каждой публикацией его многочисленных работ.

В глубине души Раймон Арон моралист. Это все более и более ясно проявляется в размышлениях философа о своей жизни — особенно сильно в книге «Вовлеченный очевидец» (1981) — и на страницах «Мемуаров». Не стремясь угодить читателю, но действуя заодно с ним, Арон смело высказывает и убедительно аргументирует свои взгляды, часто неожиданные, но, как правило, подтверждающиеся на практике. Явно восхищаясь такими «опасными» авторами, как Фукидид, Макиавелли, Клаузевиц, Маркс, Арон остается кантианцем и учеником Леона Брюнсвика. В своей неповторимой манере Раймон Арон добавил к теории познания модель, ставящую другого во главу угла, не отбрасывая при этом ни cogito[14], ни отношений объект — субъект. Отсюда общая многозначность философии Арона, далеко превосходящая колкую шутку генерала де Голля: «Арон, профессор из „Фигаро“ и журналист из Коллеж де Франс». Не столько «одержимый или отчаявшийся», сколько сам «неоднозначный и неисчерпаемый», Арон продолжает удивлять прозорливостью и глубиной ума, которые сегодня можно оценить лучше, чем они были поняты вчера.

С. Трофимов