ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1.

Сегодня все получалось не так, как нужно. Шиворот-навыворот. Вадим забыл дома тетрадь по геометрии и за невыполнение домашних заданий схватил двойку. Отвечая на уроке истории, перепутал все даты, и старенькая историчка, сказав свое излюбленное «Ай-ай, Шамов», вкатила ему еще одну двойку. В раздевалке зацепился за гвоздь, порвал куртку. А теперь вот ни с того ни с сего остановился посреди дороги, прислонился спиной к столбу и застыл, глядя перед собой невидящими глазами. Тут его и заприметила одноклассница Люся Черкашина — маленькая курносая насмешница. Она с минуту постояла перед ним, многозначительно покашливая, а потом, не выдержав, крикнула:

— Привет, артиллерист!

— Что тебе? — сердито спросил Вадим, опомнившись.

— Да ничего, — сквозь смех проговорила Люся. — Иду, смотрю: человек добровольно в сосульку превращается. Решила спасти невинную душу от гибели.

— Хватит болтать, — огрызнулся он и, оттолкнувшись спиной от столба, шагнул. Одеревеневшие от долгого стояния ноги подогнулись, и Вадим едва не шлепнулся в снег. Пришлось побалансировать руками. А Люська хохотала на всю улицу.

— Погоди, Вадик, я домой сбегаю, костыль принесу. А то тебя ветер повалит. Надо же так известись, иссохнуть парню. Ох, любовь, злая штука…

«Теперь по всей школе назвонит ерунды», — неприязненно подумал Вадим, ускоряя шаги, чтобы скорее отделаться от насмешницы, свернул в переулок и медленно побрел, не зная куда. Ему было все равно куда — только бы не домой. С тех пор, как таинственно исчезла мать, дом для него утратил былую притягательную силу. А потом, когда к ним зачастила рыбаковская помощница и принялась хозяйничать, Вадиму и вовсе опостылел дом. Он допоздна засиживался у друзей или в школе. И только голод загонял его под родную крышу. Чтобы не встречаться с «бровастой», Вадим приходил домой очень поздно. Но однажды, придя в первом часу ночи, он обнаружил у порога знакомые боты. Правда, чуть свет она ушла от них. Однако на следующую ночь противные тускло-блестящие боты снова дежурили у порога. Вадим мстительно пнул их ногой. Она опять убежала затемно, а отец за завтраком делал вид, что ничего не произошло.

Вчера эта бровастая опять осталась ночевать. А утром, собираясь в школу, Вадим увидел ее перед зеркалом. Стояла и расчесывала свой лисий хвост маминым гребнем. Вадим еле сдержался, чтобы не вырвать у нее гребень. Рванул пальто с вешалки и, одеваясь на ходу, кинулся к порогу. Его окликнул отец.

— Подожди меня. Пойдем вместе.

Вадим догадывался, о чем будет разговор, и не ошибся. Едва они вышли со двора, отец сказал:

— Ты не мальчик, Вадим. Все понимаешь. Нам с тобой без хозяйки не прожить. Если бы не Валя, нам пришлось бы очень туго. Жизнь становится все труднее. Хочешь не хочешь, а надо обзаводиться хозяйством. Куплю корову, поросенка… Да и я не старик. Ничего не поделаешь, жизнь. Словом, я решил жениться. Валя молода, вы почти ровесники. Но это не страшно. Можешь называть ее Валентина Мироновна. Договорились?

— …

— Но никакого игнорирования и пренебрежения я не допущу. Запомни это. Ты должен выполнять ее просьбы, помогать. В меру сил, конечно. Ясно?

— …

— Сегодня она переедет к нам. Сегодня же мы официально зарегистрируемся, и она станет Шамовой. Понимаю, что все это непросто, но иного выхода нет. Я полагаюсь на твое благоразумие. Думаю, нам больше не придется говорить на эту тему.

— …

Вот так отмолчался, а теперь раскаивался: «Надо было сказать: «Я сам буду мыть, стирать, стряпать, и не надо нам никаких хозяек. А если ты без нее жить не можешь — я уйду». Вот так надо было сказать, а не молчать, — запоздало корил себя Вадим. Если вернется мама, что он скажет, как посмотрит в ее ясные всепонимающие глаза? А мама обязательно вернется!

2.

В окнах домов загорались огни. Засветились и окна шамовского дома. Лампу зажгла Валя. Она первой пришла домой. Торопливо переоделась и принялась за стряпню. Ей хотелось как-то отметить сегодняшний день. Наконец она избавилась от мучительной неопределенности. Не надо больше разрываться на две половинки, не надо бегать по ночам, боясь столкнуться с соседкой Шамовых, пугаться пристального взгляда Рыбакова, изворачиваться и лгать. С сегодняшнего дня начнется новая жизнь. Пускай он старше, зато любит. И ради этого она перетерпит все невзгоды, семейные заботы, колючую холодность Вадима, косые взгляды и сплетни завистников. Теперь она — законная жена. Отныне она — Шамова. Им больше незачем сторониться друг друга на людях. Теперь они всюду будут вместе — вместе работать, вместе хлопотать по хозяйству, вместе учиться. Да, да, учиться. Он так и сказал ей сегодня: «Будешь учиться, Валюша. Поступишь в заочный пединститут. Я помогу. А после войны мы уедем в самый большой и красивый город. Ты станешь москвичкой, аспиранткой».

От этих мыслей Вале стало жарко. Она расстегнула верхнюю пуговку ситцевого платья, подбежала к зеркалу. Пристально вгляделась в собственное отражение. «Ой, как щеки блестят. Надо попудриться».

Из кухни послышалось шипение, Валя опрометью кинулась туда. Кипела вода в чугуне. Можно бы запускать пельмени — любимое кушанье Богдана, но его еще нет. От нечего делать она принялась перетирать книги. Любовно листала их, гладила переплеты и улыбалась. Это его книги: «Анти-Дюринг», «Диалектика природы», «Материализм и эмпириокритицизм», «Капитал». Какие мудреные названия. А он все прочел. И не просто прочел. Поля книг испещрены заметками, вопросительными знаками. Вот надпись: «Не согласен. У Дарвина не так». Он даже спорит с ними. Он со всеми спорит.

И ей вспомнилось недавнее расширенное бюро райкома партии. На нем присутствовал заведующий отделом пропаганды и агитации обкома. Обсуждали вопрос о семьях фронтовиков. Все высказались, одобряя проект постановления, подготовленный Лещенко и Тепляковым. «Будем подводить черту?» — спросил Рыбаков, и тут поднялся Богдан Данилович. Строгий, бледный, решительный. От одного его вида повеяло чем-то необычным, и все насторожились. А когда он сказал: «Меня удивляют однобокие высказывания товарищей и идейная бесхребетность постановления», — в кабинете застыла такая тишина, что у Вали спина похолодела. Но Шамов не смутился. Выдержав значительную паузу, он заговорил. Да как! Валя прикрыла глаза, и в ее ушах зазвучал уверенный, богатый оттенками голос Богдана Даниловича: «В речах и проекте допущен досадный перекос. Главное внимание уделяется материальной стороне вопроса. Топливо, одежда, приусадебные участки. Все это, конечно, очень важно. Этим жив человек. Но только ли этим? Разве сила Красной Армии объясняется лишь ее вооруженностью и материальной обеспеченностью? А боевой дух и морально-политическое единство? Вправе ли мы в такое время забывать об идейном воспитании народа, о массово-политической работе среди тружеников тыла, и прежде всего среди семей воинов? Вспомним, что говорит по этому поводу товарищ Сталин, как он учит нас решать подобные вопросы. — Шамов на память привел нужные слова Сталина, потом выдержку из постановления ЦК и воскликнул: — Чем же руководствовались товарищи, готовя этот вопрос на обсуждение?»

Тепляков попробовал было спорить с Шамовым. Куда там! Богдан Данилович без труда отмел все его возражения, и тот поспешно предложил принять замечания Шамова и доработать проект. Представитель обкома горячо поддержал Богдана: «Так и только так должен ставить вопрос настоящий коммунист, настоящий партийный работник».

«Вот почему они не любят его. Он умнее их. И он смелый. Не побоялся даже Рыбакова. А тому, конечно, было неприятно».

Валя с гордостью подумала о себе: столько женщин вокруг, а он выбрал именно ее! От счастья, от сознания собственной значительности у нее слегка закружилась голова. Она будет достойна своего мужа! Станет настоящим другом и помощницей. Оградит его от житейских забот и невзгод. Пускай он работает над своей книгой. Это будет и ее книга. Его и ее. Он так и сказал: «Наша книга».

Почувствовала на щеках слезы. «Это от счастья. Глупая. Смеяться надо».

Стукнула дверь. Пришел Богдан Данилович. Обняв выбежавшую навстречу Валю, поцеловал ее в губы. Вешая пальто, весело спросил:

— Чем покормишь, Валечка? Голоден как волк.

— Твои любимые пельмени.

— Волшебница!

Валя убежала в кухню, а Богдан Данилович прошел в комнату. Увидел на столе желтую бумажку. Развернул. Это была повестка из райвоенкомата. Вызывали Вадима. «На медкомиссию, — решил Шамов. — Кончит десятилетку — и призыв. Полгода в училище, потом фронт». Шамов нервно сплел тонкие длинные пальцы, прошелся, погладил ладонью лысину. Через минуту он разговаривал по телефону.

— Приветствую, Роман Спиридонович. Как живется-можется?

— Здравствуй, Богдан Данилович, — густым сиплым голосом заведующего райздрава отозвалась трубка. — Как твои дела?

— Тяну помаленьку. Вашими заботами и вашими молитвами. Грудь подводит. Хотел завтра заглянуть к вам, да, видимо, ничего не выйдет.

— Завтра — погибший день. С утра до ночи проторчу в военкомате.

— Я уже знаю. Сыну повестку принесли. Чего теребят парня — не пойму. У него с детства больное сердце, а он все в призывниках числится. Помните, я как-то рассказывал вам о его болезни?

— Помню. Завтра сам его посмотрю.

— Я тоже так думаю. Да, чуть не позабыл. Была у меня ваша невестка. Думаем оформить ее директором кинотеатра. Подходит?

— Не знаю, как и благодарить.

— Пустяки. Всегда рад помочь. Желаю здравствовать.

— До свидания.

Шамов повесил трубку. Довольная улыбка скользнула по его бледному лицу.

Прикрыв глаза набрякшими веками, крикнул:

— Валюша, как пельмени?

3.

Отец с мачехой уже спали, когда Вадим пришел домой. Бесшумно разделся и разулся у порога. Прошлепал босиком в кухню. Съел оставленные ему пельмени и, прикрыв лампу газетой, принялся за уроки.

Укладываясь спать, обнаружил на своей подушке повестку из военкомата. Обрадовался. «А говорят, нет никакой судьбы. Чепуха. Теперь не надо ждать ответа из наркомата. Пройду комиссию, зайду к военкому и попрошусь на фронт».

Он проснулся с давно не испытанным чувством радостного возбуждения. Торопливо оделся. Стоя съел несколько картофелин, запил молоком и, насвистывая артиллерийский марш, выбежал из дому. Думал, первым придет в военкомат, а там уже оказались почти все его одноклассники: видно, им тоже не терпелось поскорее почувствовать себя, солдатами.

К девяти утра в просторном полутемном коридоре военкомата собралось сотни полторы парней. Десятиклассники держались обособленно, своим кружком. Нарочито громко подшучивали друг над другом, хохотали. Волны табачного дыма лениво плескались над головами.

Но вот в коридоре показался щеголеватый офицер. Зычным голосом приказал прекратить курение и пригласил большую группу призывников в комнату.

Прошло два томительных часа, прежде чем дошла очередь до Вадима с друзьями. Как только они вошли в комнату, им предложили раздеваться. Отворачиваясь друг от друга, они принялись стаскивать с себя одежду. Зябко поводя плечами, стояли голыми, норовя за шутками скрыть смущение.

Потом их позвали в соседнюю комнату, большую и светлую. Там за длинным столом сидели люди в белых халатах, в большинстве женщины.

В начале осмотра Вадим смущался до слез. Он боялся поднять глаза на молоденькую девушку, которая взвешивала его, измеряла рост, объем груди, силу рук. Стыдливо ежась, Вадим медленно продвигался от врача к врачу. Его осматривали, выстукивали, прощупывали, заглядывали в глаза, в рот, в уши. Он даже вспотел от стыда. А врачихам — хоть бы что.

— Здоров.

— Годен.

— Гвардеец, — говорили они и ставили свою подпись на листке Вадима.

И за эти слова он прощал им унизительную процедуру осмотра.

Вдруг какой-то толстяк, обдав его винным перегаром, сказал:

— Те-те, дорогуша. Спокойнее. Не дышать, — и принялся елозить трубкой по груди, — Так, присядьте-ка раз десять. — Вадим присел. Толстяк снова выслушивал и выстукивал его. Подозвал женщину, та тоже стала прослушивать и простукивать. — Идите, — кинул толстяк и на уголке листка размашисто написал:

«Не годен. Порок сердца».

— У меня порок? — изумился Вадим.

— Идите одевайтесь, — строго приказал толстяк.

— Артиллерист, — приятель-одноклассник подтолкнул Вадима. — Будешь из пушки по воробьям палить, чтобы колхозный горох не склевали.

Все засмеялись, а Вадим едва сдержался, чтобы не закатить шутнику оплеуху. Выбежал из комнаты, торопливо оделся. Друзья пытались утешать его. Он послал их к черту и выскочил на улицу…

Комиссия заседала допоздна. Утомленные врачи и работники военкомата сразу же разошлись по домам. Только военком Лещенко задержался, чтобы подписать срочные бумаги. Голова плохо соображала, и каждую бумагу военкому приходилось перечитывать по нескольку раз. Напротив Лещенко сидел начальник отдела, курил и беспрерывно зевал в кулак.

Но вот, наконец, подписана последняя бумага. Начальник отдела ушел. Лещенко тяжело поднялся из-за стола, проверил, заперт ли сейф, и потянулся к лампе, чтобы ее задуть. Помешал стук в дверь. Военком недовольно сморщился. Выпрямился, раздраженно проворчал:

— Войдите. Да входи же!

Дверь медленно растворилась. Вошел светловолосый бледнолицый парень. Вглядевшись, военком узнал сына Шамова.

— Разрешите обратиться, — срывающимся голосом начал Вадим.

— Садись, — перебил его Лещенко и первым уселся на прежнее место.

Вадим снял шапку, осторожно присел на уголок стула. Его большие родниковой чистоты глаза встретились с глазами военкома.

Лещенко отвел взгляд, бесцельно переложил с места на место пухлую, растрепанную книгу, поправил колпачок на чернильнице, взял в руки пузатую ручку.

— Что случилось?

— Я хочу попросить вас. Сегодня была комиссия. Меня признали негодным. Порок сердца. Чепуха это… — Вадим вскочил, загорячился. — Неправда. Совершенно здоров. Знаете, как я бегаю на лыжах? Первое место по школе. Каждое воскресенье пропадаю на охоте. Отмахаю в день километров сорок — и хоть бы хны.. Никаких одышек и разных там сердцебиений. Не верите? Честное слово… И боксом занимаюсь. Третий разряд. Понимаете? При чем же тут сердце? Он был с похмелья и придумал эту чушь… С моим сердцем…

— Роман Спиридонович — опытнейший врач. Двенадцать лет заведует здравотделом. Хороший диагност. Его даже в соседние районы приглашают на консилиумы. Так что…

— Пускай хороший, — горячо перебил Вадим. — Я его не принижаю. Но ведь и хорошие, и даже самые замечательные люди могут ошибаться. Пошлите меня на комиссию в Ишим или в Омск. Куда угодно! Это же ошибка. Ну как вы не поймете? Мне не нужен ваш белый билет. Я хочу быть артиллеристом, хочу воевать. Я написал заявление наркому. Прошусь добровольцем, а вы… — Вадим вскочил. — Не пошлете на перекомиссию, я тогда…

— Успокойся, — Лещенко протянул руку, коснулся плеча юноши. Серое лицо военкома порозовело, глаза прищурились в улыбке. — Ишь ты, какой торопыга. «Я сам с усам». Молодец. Садись. Садись, тебе говорю. Вот так. Сейчас я напишу бумагу — поедешь в Ишим. Тут рядом. Только без шуму, а то наш главный лекарь знаешь как разобидится…

— Да я прямо сейчас, на товарняке.

— Не горит. Поедешь утром.

Лещенко склонился над чистым бланком с военкоматским штампом, прижал палец к губам, потом единым духом, не отрывая пера, написал направление. Поставил на свою подпись печать. Подавая бумагу, сказал:

— Двигай, артиллерист. Желаю удачи. Заключение привезешь с собой.

Вадим сбежал с крыльца военкомата. Впервые после загадочного исчезновения матери он был по-настоящему весел. Радость распирала грудь. Он вышагивал, громко напевая:

Артиллеристы, точней прицел,

Наводчик зорок, разведчик смел…

Опомнился у калитки своего дома. Оборвал песню. Долго стоял, навалившись на жердь забора. Глубоко вздохнув, толкнул калитку.

В доме тишина. Но едва он засветил в кухне лампу и, придвинув кастрюлю с холодной картошкой, потянулся рукой за солонкой, послышались тяжелые шаги. Вошел отец. Вадим вскочил.

— Ты чего поднялся? Сиди, ешь. Я тоже посижу, покурю.

Сын нехотя сел, но к еде не притронулся. А отец, достав из кармана пижамы портсигар, закурил. Несколько раз пыхнул папироской, спокойно спросил:

— Ну как дела?

— Ничего. — Сын неопределенно пожал плечами.

— Комиссия была?

— Была… — Вадим не сдержался и посыпал: — Чепуха, а не комиссия. Наш райздрав с похмелья отыскал у меня порок сердца. Ты же знаешь, какое у меня сердце, а он — порок. Доверяют таким. Ему бы коновалом быть, а не райздравом.

— Они дали тебе документ о снятии с военного учета?

— Нет. Я сам не взял. Я… — Вадим снова вскочил.

— Что же ты?

— Ну, я… я пошел к военкому и взял направление в Ишим. На перекомиссию. Завтра поеду. Я уверен…

— Что, что?! — Шамов резко поднялся. — Ты даже не счел нужным посоветоваться со мной? Решается твоя судьба, а ты…

— Я… я был уверен, что ты поддержишь меня.

— Нет. — Отец с ожесточением затянулся, швырнул окурок в таз. — Нет, я не одобряю, больше того, я осуждаю твой поступок. Ты незаслуженно оскорбил прекрасного врача, взял под сомнение его заключение. Заруби себе на носу: ты никуда не поедешь. Дай сюда направление! Я сам верну его Лещенко.

Вадим не пошевелился. Отец и сын долго молча стояли друг против друга. Богдан Данилович был спокоен и холоден. Вадим походил на взъерошенного, готового к бою молодого петушка.

— Дай сюда направление и марш спать! Больше никаких лыж и боксов. Раз врачи говорят, что ты болен, надо лечиться.

— Ты не хочешь, чтобы я пошел в армию? Но ведь ты сам, сам говорил мне тогда: «Готовь себя к фронту морально и физически». Помнишь? А как до дела дошло, ты… ты… Пусть другие воюют, а мне папа выхлопочет белый билет. Так? Да? Если я хочу быть настоящим человеком?

Богдан Данилович даже слегка попятился. Но он был старый, опытный боец. Мгновение — и его лицо преобразилось, на нем появилось выражение горькой, незаслуженной обиды.

— Ты говоришь гадости. Тебе, видно, доставляет удовольствие оскорблять отца. — Глубоко вздохнул, будто всхлипнул. Привычным движением заложил руки за спину. — Я коммунист, партийный работник, и для меня всего дороже интересы Родины. Ради победы над фашизмом я готов пожертвовать всем, даже… даже тобой. — Снова тяжелый вздох. — Но есть объективные причины. Болезнь, например. Думаешь, я сидел бы здесь, ездил по колхозам, писал докладные? Чепуха. Я с радостью ушел бы на фронт. Сейчас. Сию минуту. И кем угодно. Лишь бы туда, на передний край, где решаются судьбы страны. — Выдержал небольшую паузу, безнадежно развел руками. — Увы. Фронту нужны здоровые. Больной там — лишняя обуза. И я смирился. Но в меру сил своих тоже кую победу. Будешь работать и ты. Садись на трактор, становись к станку. Я не хочу делать из тебя канцеляриста. — Богдан Данилович перевел дыхание. Сел, показав сыну на стул. — Что касается этого заключения, думаю, Роман Спиридонович прав. В детстве ты был хилым. Врачи находили врожденный порок сердца и пророчили тебе недолгую жизнь. Мы сделали все, чтобы поправить твое здоровье… — Он осекся: испугался, что сейчас Вадим подумает о матери. — В общем, удалось загнать болезнь вглубь. Загнать, но не выгнать. Потому-то Роман Спиридонович и обнаружил твой порок. В суровых условиях фронта ты сразу сдашь и станешь обузой для армии. Работая же в тылу, будешь ее достойным помощником. А ты, не разобравшись, оскорбил человека, бросил тень подозрения на его доброе имя. Эх ты, торопыга. — Он ласково погладил плечо сына.

Вадим опустил голову и принялся крутить пуговку на обшлаге рукава. Богдан Данилович решил, что сын смирился.

— Ладно, — примирительно сказал он. — Объяснились, и хорошо. Давай сюда направление. Тебе неудобно его возвращать. Я сам поговорю с военкомом.

— Не дам. — Вадим исподлобья глянул на отца. — Съезжу в Ишим, тогда будет видно. Если Роман Спиридонович окажется прав, извинюсь перед ним. А никакой сделки мне не надо.

— Хватит болтать! — закричал Шамов-старший. — Я не намерен выслушивать этот бред. Сейчас же положи на стол эту бумажку!

— Эх ты. — На глазах Вадима закипели злые слезы. — А еще коммунист. Сам подальше от фронта уехал и меня хочешь? Твой Роман Спиридонович — продажный холуй. Совестью торгует. И ты с ним…

— Молчать! — Богдан Данилович пинком опрокинул стул. Сжав кулаки, угрожающе двинулся на сына.

Вадим вцепился в уголок стола. Сказал звенящим шепотом, отделяя слово от слова:

— Если ударишь — уйду. Как мама.

Прошел мимо отца. Упал на кровать, ткнулся лицом в подушку.

Унимая взбудораженные нервы, Богдан Данилович долго ходил по кухне. Потом, погасив лампу, ушел в свою комнату, на цыпочках приблизился к постели, тихо окликнул:

— Спишь, Валя?

Она не отозвалась. «Слава богу», — облегченно вздохнул Шамов.

4.

За день Валя так устала, что едва коснулась головой подушки — сразу заснула. Не слышала даже, как Богдан Данилович ложился. Но когда он поднялся и пошел к Вадиму на кухню, проснулась. Она слышала весь разговор отца с сыном.

Валя с первого взгляда невзлюбила молчаливого парня с пепельными мягкими волосами и светло-голубыми, прозрачными глазами. Эти глаза всегда смотрели на нее с презрением и ненавистью. Она пугалась их взгляда, боялась оказаться с ним наедине. Про себя она окрестила Вадима «змеенышем». Теперь Валя убедилась, что дала пасынку верное прозвище. Как он с отцом разговаривает! Такого отца поискать: умный, добрый, заботливый. А этот щенок только и норовит укусить его побольнее. Другой отец за такие слова три шкуры спустил бы, а Богдан — интеллигент, он и прикрикнуть-то как следует не может. Если бы она не третий день была хозяйкой в этом доме, если бы Вадим не был ей почти ровесником, Валя не промолчала бы сейчас. «Ударишь — уйду, как мама». Никуда бы не ушел… А почему он так сказал: «Уйду, как мама»? Валя знала, что Богдан Данилович приехал сюда с женой и они два месяца жили вместе. Соседка говорила, что Шамовы жили дружно. Почему и куда тогда она уехала? Богдан Данилович уверял, что они разошлись еще до войны и только формально поддерживали отношения. Так он и Рыбакову объяснил. А этот — «уйду, как мама». Не мог же Богдан сказать неправду. Зачем ему лгать? Вале все равно — кто и куда ушел. Она любит его. Любит. И ради него готова на все. Рядом с ним, вместе с ним ей ничто не страшно. Все по силам, все по плечу. Как они заживут после войны! Главное — они любят друг друга. Теперь только захоти — и достигнешь всего, чего ни пожелаешь… А этот поганец все время норовит подлить им горечи. Хватит с нее горького. Хватит тревог и слез. Она сыта всем этим, сыта по горло…

С того самого вечера, когда Шамов, заворожив ее словами, неожиданно поцеловал, Валя как будто слегка захмелела, и все виделось ей по-иному, чем прежде. Она уже не замечала, что Шамов стар в сравнении с ней и некрасив, что товарищи считают его высокомерным и заносчивым.

Он был умен, даже мудр. Ей еще не приходилось сталкиваться с такими людьми. Она считала себя самой обыкновенной и всегда почтительно относилась к тем, кто был образованнее и умнее. А этот вдруг поставил ее рядом. Делился с ней своими мыслями и даже советовался. Разве от этого не закружится голова?

Иной раз, почувствовав на своей голове тяжелую ладонь Шамова, она закрывала глаза и представляла себя маленькой девочкой, которую ласкает отец.

Раньше ей самой приходилось выбирать себе дорогу, самостоятельно решать — как быть? Она устала от этого и с чувством глубокого облегчения оперлась на твердую мужскую руку. Теперь муж думал и решал за нее, легко и просто находя выход из любого затруднительного положения. Не надо было ни сомневаться, ни мучиться. Только спроси.

Ее никто еще не любил. Он первый разбудил дремавшее в ней чувство. Валя без раздумий и колебаний стала любовницей Шамова. Правда, и после этого она все еще робела перед ним. Ее сковывала шамовская важность, превосходство лет и жизненного опыта.

Порой она задумывалась над своим отношением к Шамову. «Такая ли бывает любовь? — спрашивала она себя. — Я не смею даже назвать его по имени, боюсь подойти без зова». Вопрос был неприятен, и она спешила отмахнуться от него: «Я счастлива, а это главное». И всю силу первого чувства она обратила на заботу о любимом. С наслаждением, до полного изнеможения работала она в его доме, работала как заводная, без передышки и радовалась от сознания, что без ее забот он бы давно пропал.

Богдан Данилович принимал ее ухаживания с благодарной улыбкой, целовал руки, с шутливым поклоном говорил «спасибо».

— Валечка, дай, пожалуйста, мне свежую сорочку.

— Валечка, у меня грязный носовой платок.

— Валечка, будь добра — отдай починить мои бурки.

— Валечка, расстарайся стаканчик чайку, да покрепче.

— Валечка, разыщи, пожалуйста, печника, у нас задымила печка.

И она разыскивала, меняла, отдавала, доставала. И еще служила. Рыбаков любил четкость и порядок в бумагах, как и в делах. А этого нелегко было добиться, ведь помощник вел все делопроизводство и громадную переписку райкома партии.

Нет, она не раскаивалась в случившемся, но ее начинала тяготить неопределенность их отношений. В самом деле, кто она ему: жена, любовница? Каким-то особым чутьем Богдан Данилович всегда улавливал перемену в ее настроении. Стоило ей захандрить — и он уже тут как тут. Он ласкал ее, целовал потрескавшиеся обветренные руки, губы, а сам говорил, говорил.

— Ты утомлена сегодня. Плюнь на всю эту кухню. К черту супы и стирки. Лучше я буду есть сухую картошку, ходить в замызганной гимнастерке, чем видеть эти натруженные руки, покрасневшие от усталости глаза. Или давай я сам почищу картошку. Думаешь, не сумею? Смотри, как ловко разделаюсь с ней.

С этими словами он брал картофелину и кромсал ее со всех сторон. Валя смеялась, отнимала у него картошку и принималась проворно чистить. Он громко восхищался ее ловкостью и сноровкой, а потом начинал какой-нибудь умный разговор о смысле жизни или о назначении и сущности искусства. При этом он то и дело поглаживал ее плечи, волосы, целовал в щеку…

Валя успокаивалась. Но достаточно было встречи с шамовской соседкой — и прежние сомнения снова одолевали ее.

Так продолжалось до тех пор, пока однажды Рыбаков не спросил ее:

— Ты что, Валентина, стала Шамовой?

Она вспыхнула и опустила голову. Узнав об этом разговоре, Богдан Данилович с ласковым упреком проговорил:

— Чего же ты расстроилась? Надо было сказать: «Да, Шамовой». Это же чистая формальность. Сегодня сходим в загс, и переноси ко мне свое приданое.

— Какое у меня приданое, — потупилась Валя.

— Все будет, Валечка. Ты и без нарядов красавица. Но будут и наряды. Все будет, дай только срок…

Так Валя Кораблева стала женой Богдана Даниловича. «Все плохое теперь позади», — радовалась она, развешивая в шкафу свои платья. А что впереди? Там ей виделась широкая дорога, до самого горизонта, позолоченного лучами восходящего солнца…

Где-то далеко-далеко отсюда бушевала кроваво-черная жестокая война. Горела, дымилась родная земля, и тревожное зарево невиданного пожарища освещало всю страну. И здесь, в далекой от переднего края Сибири, видны были отблески этого зарева и воздух был пропитан едкой гарью пожарищ. Иногда война представлялась Вале гигантским вихрем, который бушует над всей землей. И только сюда, за порог этого дома, не залетает жестокий вихрь. Ее дом — крохотный солнечный островок в бескрайнем жестоком смерче войны. И не было такой жертвы, на которую не решилась бы Валя, защищая свой островок…