Отъезд

Отъезд

Я хотя и был еще мал, но иногда задумывался над тем, почему все в жизни так несправедливо устроено.

Несправедливостей этих очень много. Ну, хотя бы взять пример такой; почему наши казаки живут неодинаково?

Вот дед Карпо со своей семьей живет в покосившейся от ветхости избенке, покрытой побуревшей соломой. Живет он, я знаю, в постоянной нужде. Семья у него большая, а на дворе — одна кляча да коровенка. Вот и все его богатство.

А рядом с ним живет богач Минай Ерофеевич Щербаков. Дом у него как игрушка, большой, просторный, стоит на виду и играет всеми красками. Ну прям что твое пасхальное яичко…

Живет Щербаков богато, весело… Захочет старик, запряжет пару дончаков в тарантас и уезжает на какую-нибудь ярмарку, пьет там, гуляет.

А что ж ему не гулять? Хозяйство у него доброе, крепкое. Быков, говорят, у него пар пять, шесть лошадей, пять коров, много молодняка, овец, коз… А птицы — кур, уток, гусей — столько на дворе, что им и счет потеряли. Два батрака едва управлялись с таким хозяйством.

Я знал, что дед Карпо часто обращался к Щербакову с просьбой выручить его деньгами. Однажды я даже был свидетелем того, как дед Карпо, встретив на улице жирного бородатого Миная Ерофеевича, сняв шапку, униженно клянчил у него:

— Уж будь благодетелем, Минай Ерофеевич, дай десятку… Нужда большая… Надобно девке справу сделать… невеста… Замуж надобно выходить…

— Да за тобой же, Карпо Парамонович, пять целковых еще, — напомнил Щербаков.

— Знаю, благодетель, знаю… Отработает мой Николай, отработает… Хочь зараз же возьми его.

— Да я знаю, что отработаете… Ладно уже, дам те десять целковых… приходи. А Николай-то твой мне понадобится к уборке хлебов… Косить рожь будет.

— Ну, что ж, — покорно кивал головой дед Карпо. — Пойдет косить… Может, и я еще подмогу, а?

— Ну, какой же из тебя косарь, — усмехался Щербаков. — Песок сыпется… Вон бабке своей огурцы на огороде подбивай…

Мне страшно жалко было деда Карпо.

Я не мог дать объяснения такой несправедливости. Почему бог не сделает так, чтобы все одинаково жили? Ведь ему же с высоты небесной все видно…

Однажды весной к нам пришел Щербаков.

— Здорово дневали, — приветствовал он отца.

— Здравствуй, Минай Ерофеевич, — ответил отец. — Проходи, садись.

Щербаков, поглаживая широкую, как лопата, черную бороду, степенно прошел в передний угол, присел на лавку под образа. Отец сел рядом, и они стали говорить о чем-то. Меня это мало интересовало. Я занимался своим делом: разрисовывал красным карандашом картинку.

Вдруг я услышал, что они называют мое имя.

— Сколько ему годов-то? — спросил Щербаков.

— Да ему только девять, — ответил отец. — Десятый пошел.

— Ну и что? — сказал Щербаков. — В погонцы вполне годится… Быков погонять — премудрости большой не надо… У меня вон мальчишки по семи-восьми лет погонцами были…

— Нет, Минай Ерофеевич, мал еще Сашка, — покачал головой отец. — Какой из него работник?.. Замордуется на пахоте… Не могу отдать.

— Подумай, Петрович, — настаивал Щербаков. — Денег себе на рубашку заработает… А то, вишь, пузо-то голое… А мне как раз до зарезу погонец нужен.

— Не могу, — твердил отец. — Мал мальчишка.

— Отдал бы, Илья Петрович, — вступила в разговор Людмила. — Все равно без дела бегает по улице…

— Нет… не могу мальчишку мучить.

— Эх, зря, — встав, сказал Щербаков. — Чего, Петрович, зазнаешься-то?.. Что он у тебя дворянин, что ли?.. Надобно приучать парнишку к труду.

— К труду надо приучать, — согласился отец. — Это верно. Но это еще успеется.

— Ну, прощевай, коли такое дело, — сказал Щербаков и вышел.

После его ухода отец рассвирепел.

— Кулак проклятый! — кричал он. — Пришел дитя брать, заморить хочет работой… Мироед!..

— Папа, — спросил я отца. — А что это такое «кулак»?

— А вот Щербаков кулак, — сказал отец, — Это люди, которые выжимают соки из трудового народа… И от труда народного богатеют, наживаются…

Вот так я тогда узнал, что означает слово «кулак».

* * *

Какая радость! Отец получил от дяди Иринарха письмо. Из этого письма мы узнали, что Маша, оказывается, живет у него…

Дядя Иринарх советовал отцу распродать свое имущество и переехать в Мариупольский порт, где он жил, открыть там бакалейную лавчонку и заняться торговлей.

Предложение это отца взбудоражило.

— А что, может, в самом деле дернем в Мариуполь, а? — проговорил он, обращаясь ко мне и Людмиле.

Я молчал. Да отец и не особенно посчитался бы с моим мнением, если б я и высказал его. Вопрос его относился главным образом к Людмиле.

— Так — как, а? — снова взглянул он на нее.

— Думаю, что предложение дельное, — проговорила она. — Вам бы следовало поехать…

— Вам? — опешил отец. — А вам? Ты что, не поедешь с нами?..

— А это уж как нашему хозяину заблагорассудится, — хихикнула она. — Если возьмете, то и поеду. Не возьмете — не поеду.

— Поедем, — умиротворенно сказал отец. — Чего там.

Решено было немедленно все распродать и ехать в Мариуполь.

С этого дня и началась у нас распродажа всего домашнего скарба. Распродавал отец все по дешевке, поэтому народу в нашем доме с утра до вечера толпилось много… Вечерами же у нас было море разливанное — распивали могарычи.

Вот с домом дело обстояло труднее. Кому его продашь? В станице жили разные казаки. Были богатые, имевшие крепкое хозяйство, несколько домов и батраков, работавших на них с утра до поздней ночи. Таким казакам наш дом, не отличающийся ни красотой, ни доброкачественностью, и даром был не нужен. У них свои во много раз лучше. Были в станице и середняки. У тех дома хотя и поскромнее, чем у богатеев, но крепкие, прочные. Им также не нужен наш дом. А что касается гольтепы казацкой, которой было в станице немало, то, быть может, и нашлись бы такие, которые с большой охотой приобрели бы наш дом, да денег у них не было ни гроша.

Долго отец не находил покупателя, а потом нашел. Недавно у казака Вохлянцева сгорел дом. И вот теперь он покупал наш, за девятьсот рублей. Но сразу таких денег у него не находилось. Надо было ждать, пока он продаст кое-что из имущества, чтобы уплатить нам.

Однажды мы с отцом остались в доме вдвоем. Людмила ушла в гости к своей приятельнице-дьячихе. Отец вышел в коридор и для предосторожности закрыл на засов дверь. Вернувшись в комнату, он сказал мне:

— Ну вот что, сынок, ты уже большой стал, десятый год. Все должен понимать. Правда ведь, а?

Я кивнул в знак согласия.

— Ну, это и главное. — Отец сел напротив меня и начал довольно смущенно и нерешительно: — Понимаешь, в чем дело, сынок, деньги текут, как вода. Пропиваем много… да… и, чего греха таить, должно, и Людмила-то Андреевна, малость… утаивает… Вот. Ты, конечно, об этом никому не пикни. Понял?.. Я ведь тебе об этом, говорю как сыну родному. Слышишь?..

— Слышу, папа. Я никому не скажу.

— Ну вот это и правильно, — обрадовался отец. — Не надо чужих людей в это дело посвящать… Люди только посмеются. Ты понимаешь, Саша, — прошептал отец, озираясь на дверь, — Вохлянцев вчерась отдал мне пятьсот рублей. Об этом Людмила Андреевна не знает. Через неделю он обещал остальные четыреста отдать… Как отдаст, так сейчас мы и поедем… Так вот, родной, я тебе отдам сейчас эти пятьсот рублей, ты их сохрани, христом-богом тебя прошу… Чтоб и сам сатана не мог бы их у тебя разыскать, не только Людмила… Понял?.. Чтоб она и не подумала об этих деньгах. Кто его знает, может, и вся надежда только на эти деньги будет… Ежели же у меня останутся, то я могу их все промотать. Понял?

— Понял, папа.

Отец вытащил из кармана сверток, завернутый в газету.

— На, — сказал он. — Да смотри, Сашурка, богом тебя заклинаю, не потеряй. Потеряешь — крышка нам тогда.

— Ладно уж, — сказал я снисходительно, но в то же время страшно польщенный таким доверием отца. — Не потеряю, не бойся.

Я засунул сверток за пазуху.

— Э! — сказал отец. — Разве ж можно сюда? Ребята вытащат.

— Да что ты, папа, — засмеялся я, — чудак ты. Разве я тут буду носить деньги? Я запрячу их так, что никто не разыщет… А потом, когда поедем в Мариуполь, я их в мешочек положу да на шею привяжу…

— Ну, гляди!

Я запрятал сверток с деньгами под стреху в сарае.

* * *

Весна была в разгаре.

Вохлянцев отдал отцу последний взнос за дом — четыреста рублей. Назавтра мы готовились выезжать в Мариуполь.

А сегодня я решил в последний раз пойти с ребятами в лес. Хотелось попрощаться с ним.

…Лес стоял в своем роскошном весеннем уборе тихий и задумчивый, немного, казалось мне, даже грустный. О чем же он грустит?.. Не о моем ли уж отъезде?..

В этот памятный день мы бегали по полянкам, заросшим молодой сочной травой, рвали букеты алых тюльпанов, играли в чехарду… Да чего только не делали мы в этот день?! А ребята, зная о моем завтрашнем отъезде, были ко мне трогательно внимательны, предупредительны.

Возвращались мы в станицу уже под вечер немного уставшие, страшно голодные, но счастливые и довольные… Как все-таки хорошо быть в кругу своих друзей! Во время веселой игры я вдруг вспоминал о завтрашней разлуке с ними, со всем тем, что я сейчас вижу, к чему так со дня своего рождения привык, и мое сердце наполнялось грустью, к горлу подступал ком…

Я оглядывался во все стороны, стремясь надолго запомнить милую картину родного края.

Кругом тихо. Ни малейшего дыхания ветерка. Болтливые птицы, усаживаясь на ночлег, выкрикивают что-то на своем птичьем языке.

Я, погрустневший, молчаливый, иду вслед за ребятами по лесной тропе. Шурша в траве, от нас шарахаются какие-то мелкие зверушки. Где-то в густой вершине тополя звонко закуковала кукушка. И такая, показалось мне, безысходная тоска была в ее куковании, такая печаль, что я не выдержал. Слезы полились по моим щекам.

Весело смеясь, ребята кричали кукушке, чтобы она накуковала им, сколько лет каждому из них жить на свете. Кукушка куковала, а они считали…

…На следующий день отец разбудил меня рано.

— Вставай, Сашурка!.. Подвода уже приехала. Вставай! — Наклонившись ко мне, дыша перегаром алкоголя, он прохрипел мне на ухо: — Насчет денег-то не забудь. Слышишь, не забудь.

— Ладно, — прошептал я, — не забуду.

В горнице за столом уже сидели приятели отца, пришедшие его проводить. В числе их были Кудряш, однорукий Алексей Костин, Вохлянцев, купивший наш дом, ну и еще некоторые другие.

Перед ними на столе красовалась четвертная бутыль с водкой.

— Ну, так что же, друзья, — сказал отец, разливав водку по стаканам, — погладим, стало быть, дорожку, чтобы она гладкая была… Будьте здоровы!

— Счастливого пути, Илья Петрович! — послышались пожелания.

— Дай тебе бог счастья на новом месте!

Отец раскланивался и благодарил.

Людмила была какая-то серьезная, задумчивая. Она даже отказалась от водки и принялась укладывать вещи на телегу.

Украдкой, чтобы меня не увидела Людмила, пробрался я под сарай и вытащил из-под стрехи сверток с деньгами. Я развернул его, чтоб убедиться, целы ли деньги. Все было в порядке. Я положил сверток в сумочку, заранее приготовленную мной, повесил ее себе на, шею и завязал. Сумочку эту мне сшила в дорогу Нюрка Бирюкова.

Пока я управлялся с этими делами, отец уже успел напиться пьяным. Людмила, не стесняясь никого, ругала его.

— Дурак!.. — визгливо кричала она. — Свинья!.. Уже успел нажраться. Как теперь с тобой ехать?

— Ничего, Людмила Андреевна, — успокаивал ее отец. — Доедем. Я ж не пьяный, а только выпивши…. Пьяный всегда проспится, а дурак никогда.

— Ты и дурак и пьяница, — отвечала она. — Все вместе.

— Ладно, — отмахивался от нее отец. — Просплюсь, тогда увидишь — дурак я или нет… Садись, Саша, поешь, а потом поедем.

Я было уселся за стол, но Людмила заторопила:

— Дорогой поешь. Некогда. Надо ехать… К поезду опоздаем.

Задвигав стульями и табуретками, все поднялись из-за стола, стали молиться богу, целоваться с отцом.

— Ну, дай бог, Илья Петрович!.. Ни пуха, ни пера..

Сопровождаемый собутыльниками, отец, пошатываясь, подошел к телеге, взобрался на нее.

— Поехали! — сказал он подводчику. — Где Сашурка?

Я же в это время полными слез глазами в последний раз оглядывал двор, дом. Потом я подошел к Полкану, гремевшему цепью. Собака от радости завизжала, запрыгала.

— Прощай, Полкан! — сказал я собаке. — Уезжаю, теперь не увидимся.

Собака, на мгновение прислушавшись к моему голосу, будто поняв сказанное, взвизгнула и, подпрыгнув, лизнула меня в губы.

Сдерживая рыдания, я выбежал за ворота и взобрался на телегу.

— Ну, все уселись? — спросил подводчик. — Эй, пошли, милыи-и! — щелкнул он по сытым лошадиным спинам.

Лошади побежали рысью.

Не успели мы отъехать от дома, как отец повалился на сено, которое было в телеге, и захрапел.

Я с тоской смотрел на отдалявшийся от меня родной дом с огромной грушей у крыльца. Мне казалось, что груша прощально кивает своей верхушкой.

Меня очень огорчало, что ни один из моих друзей не пришел проводить меня. А ведь вчера, когда мы расходились по домам, они все уверяли, что обязательно придут.

Мы выезжали уже из станицы, когда вдруг из-за угла хаты, стоявшей на окраине, выскочили несколько молодцеватых «всадников», лихо сидевших верхом на длинных хворостинах. Размахивая деревянными саблями, они с криками «ура» ринулись в атаку на нашу подводу.

Подскакав к телеге, «всадники» осадили своих «коней». Подводчик захохотал и, приостановив лошадей, перевел их на шаг.

— Эй, казаки-молодцы! — крикнул он им. — Что ж, стало быть, хочете дружка своего проводить с парадом, что ль?

— Дядя, — попросил я его, — можно мне к ним на минуту спрыгнуть?

— Сиди на месте! — прикрикнула Людмила. — Ехать надо, а то к поезду опоздаем.

— Что уж ты на него так, — укоризненно сказал ей подводчик. — Ну нехай же слезет на минутку. Непонимающий ты человек. К нему друзьяки сбеглись со всей станицы проводить, а ты даже не разрешаешь ему и попрощаться с ними. Слазь, Сашка! — сказал он мне. — Погутарь маленько с ребятишками.

Людмила зло посмотрела на него, но промолчала. Я соскочил с телеги. Ребята окружили меня. Кто-то из них даже великодушно предложил мне хворостину, чтобы я сел на нее верхом, но я отказался.

Некоторое время мы молча шли за подводой. Но потом молчание прервал Кодька.

— Сашурка, — сказал он мне, — ты как только приедешь на море, так зараз же напиши нам. Ладно?

— Ладно, — кивнул я. — Напишу. Обязательно напишу. Обо всем напишу… Только и вы, ребята, напишите мне… Будете писать?

— А как же! — пообещал Кодька. — И мы будем… Вот напишешь нам, мы, может, приедем к тебе…

— Как — приедете? — даже приостановился я от изумления.

— Очень просто, — ответил Кодька. — Нам учитель в школе объяснял, что наш Бузулук впадает в Хопер, а Хопер — в Дон, а Дон — в Азово море.

— Не в Азово, а в Азовское, — поправил я.

— Ну, это все едино, — сказал Кодька. — Нехай в Азовское. А Мариуполь же, ты мне сам говорил, стоит на Азове-море, — продолжал он. — Ну, лодка у нас есть. Наберем хлеба поболе, сала, пшена, картошки — и поплыли. Вот красота, а! Ден за пять и доплывем.

— Ну, Александр, — сказал подводчик, останавливая лошадей, — прощайся со своими друзьями. Надобно ехать побыстрее, а то ж в сам деле могете на поезд запоздать.

Я по очереди пожал каждому мальчугану руку. Кодька предложил мне:

— Давай, Сашурка, с тобой поцелуемся. Мы ж родня.

— Давай! — согласился я.

Мы поцеловались.

Я вскочил в телегу. Подводчик тронул лошадей. Они бодро побежали по дороге, поднимая клубы сизой пыли. Некоторое время ребята, верхом на хворостинах, следовали за нами, а потом отстали. Долго они стояли на дороге, смотрели нам вслед и размахивали фуражками. Я им в ответ тоже помахал своим картузом.

Потом наша подвода перевалила за пригорок, и мои друзья исчезли из виду.